Блэк промолчал. А Ремус сквозь собственные тихие всхлипывания прислушивался к его ровному дыханию. Юноша устало закрыл глаза. Сквозь холодные сантиметры он ощущал тепло чужого тела, разгорячённого бегом. Эта гиперчувствительность всё никак не могла его оставить и ему оставалось лишь смириться с ней и, может быть, начинать постепенно радоваться тому, что он всё ещё был жив.
— Спасибо, — зашептал Ремус.
— Спасибо в карман не положишь, — ответили ему тут же.
— И что мне сделать?
— Может, расскажешь, наконец, чего ты такой грустный? — спросил Блэк, даже не раздумывая, и Ремус сначала лишь отрицательно мотнул головой на эту странную просьбу, а затем вспомнил, что Сириус не видит его и внезапно сам для себя решил, что, возможно, лучшего места для откровенней он в жизни не найдет.
Проблема была лишь в том, что он и сам до сих пор не понимал до конца причину своей печали. Она мучала его ещё в конце августа и усилилась в Хогвартсе, а потом этот чёртов Орден и дышащая в спину война… Весь этот исключительно безрадостный прогресс создавал впечатление того, что дальше будет только хуже. И вот он уже едва живой сидел под Визжащей хижиной и не мог ответить на довольно простой в своей сущности вопрос — из-за чего же он грустит? Действительно, из-за чего? Ведь не одной достойной причины у него на это не было. Ха.
— Ну, так что посвятишь меня наконец? — вновь полюбопытствовал Сириус. — Что с тобой?
— Я и сам толком не знаю, — честно признался Ремус. — Я стоял на перроне в прошлом году и ещё в то время, дождаться не мог того момента, когда вновь вернусь в Хогвартс. Но вот я здесь и вы все рядом со мной, однако с каждым днём мне лишь хуже. Я чувствую себя чужим, — произнёс Люпин, всё ещё раздумывая, стоит ли ему продолжать. — Я чувствую, что отдаляюсь от вас. И меня так бесит, что вы вступили в этот чёртов Орден Феникса! — внезапно взорвался парень и с досадой поджал губы. — Словно у вас других путей, кроме как пойти на убой, не было. Я уже почти ненавижу директора за то, что он втянул вас во всё это. Я беспокоюсь, боюсь и ничего не могу с этим сделать! — Ремус перевёл дыхание, одновременно прислушиваясь к чужому. — Я знаю, что идёт война, — чуть тише добавил он, — и, наверное, нехорошо вот так просто, как это делаю я, закрывать глаза и игнорировать все эти ужасы, но… но это наш последний год… — выдавил из себя Ремус, задыхаясь. — Ну, зачем вы полезли во всё это?
— Наш последний год говоришь? — жарко зашептал рядом Блэк. — Я не пойму, ты думаешь, что после Хогвартса, мы тебя бросим что ли?
— А как же иначе, — Люпин зарылся пальцами в собственные волосы и зарыдал. — Не будет больше контрольных и зачётов, зачем вам будет нужен такой я?
— Такой как ты?
— Оборотень, — с ненавистью выплюнул Ремус. — Я чуть не сожрал тебя сегодня, чуть не сломал тебе пальцы! А до полнолуния ещё целых четыре дня! — воскликнул он. — И я не умею ничего, кроме как зубрить и давать вам списывать на контрольных…
— Ты серьёзно думаешь, что мы бы стали дружить с тобой только поэтому? — Сириус возмущался. И, видит Мерлин, у него было на это право. — Все эти годы! — не сдержался парень. — Ты так плохо о нас думаешь? Чёрт, если это ты сейчас серьёзно, то это мы были невероятно паршивыми друзьями!
— Я думаю, что вы замечательные! Джеймс, Лили, Питер, ты — вы все! — осипши, вскрикнул Ремус. — Это я никчёмный, трусливый, эгоистичный, — зло перечислял Ремус, — и я не вижу причин, которые могли бы удержать вас рядом со мной после школы! Поэтому этот год… Проклятье! Я так не хочу, чтобы он заканчивался! А вы решили повоевать! Ну, зачем? Давайте просто ходить на уроки и делать вид, что за стенами замка всё прекрасно! Играйте в квиддич и ломайте ноги и руки там, а не в схватках с Пожирателями Смерти! Мерлин, это так ужасно звучит! Но я… — Ремус втянул носом воздух и расстроено забормотал: — я… я не знаю, что ещё предложить, чтобы всё было как прежде.
— Лунатик… — подал голос Сириус.
— Не люблю, когда вы меня так называете, — Люпин истерично дрожал. — Одно слово, а в нём главная причина того, почему вы меня ещё не кинули.
— Да что за чушь ты несёшь! Ни у кого и в мыслях не было тебя кидать! — вышел из себя Сириус.
— Ты не можешь говорить за Джеймса. Или за Питера. Или за Лили. Ни за кого!
— Я говорю за себя, чёрт тебя раздери, что не оставлю тебя, мать твою, — но Ремус уже не слушал, он сел на пол и прижал колени ко лбу. Кричать и бросаться обвинениями больше не хотелось, и Ремус просто плакал. — Я тебя поцеловал сегодня, — произнёс Блэк, надеясь хоть на какую-то реакцию, он громко и грязно ругнулся, зашевелился, и Ремус ощутил, как его вновь щупают, хватают, трогают. Руки Бродяги сначала вновь легли ему на плечи, а затем поползли вниз, в прорехи между пуговицами в куртке и прямо к его животу.
— Какого чёрта, ты делаешь? — возмутился Ремус, но больше эмоций, чем он уже выдал ранее, у парня вложить в слова не вышло. Потому все его протесты вышли и вялыми, и не внушающими, и каким-то даже не слишком недовольными. Просто замученными. Ремус осторожно — припоминая прошлый опыт — обхватил кисти Сириуса и остановил их.
— У меня руки мёрзнут, — мстительно зашептал Блэк.
— Ну, что за чушь ты несёшь, — ответил ему Ремус. — Ты горячий, как печка.
— Погрей меня, ну, — упрямился парень. — Чего тебе стоит?
— Блэк, — серьёзно произнёс Ремус, всё ещё крепко его удерживая, — тебе… разве тебе не нравились девушки? — этот вопрос повис в воздухе дамокловым мечом, поставив точку в недосказанности между ними, но Бродяга не спешил ответить, и Люпин уже через пару секунд стал жалеть о том, что он вообще решился об этом спросить. Сириус уткнулся лбом ему в плечо и прошептал:
— Девушки. Они и сейчас весьма неплохи. А что? — голос Блэка дрогнул. — Наконец, решил рассказать мне о своих тайных страстях, Лунатик? — он пытался шутить и выглядеть веселым, но выходило откровенно плохо и жалко, и Ремусу было так неприятно быть свидетелем — и причиной — того, как Сириус мучается. — Это совсем нехорошо, — выдавил парень, напоминая Люпину о том, что он сказал ранее в пабе.
— Нас могли увидеть, — взволнованно прошептал Ремус. Он всё ещё ощущал слёзы на своём лице, они почти высохли и теперь неприятно стягивали кожу. — Я это имел в виду.
— Ну, конечно, — обречённо проговорил Блэк. — Я так всё и понял. Эта фраза была такой однозначной. Так ты дашь мне погреть руки?
Люпин всё же позволил Сириусу расстегнуть свою куртку. Блэк разместился между его ног и замер на мгновенье, а потом положил мелко подрагивающие ладони Ремусу на живот. Мгновенно стало жарко. Блэк обнимал его, кажется, ещё крепче, чем в прошлый раз, но эти длилось лишь мгновенье, а затем руки Сириуса уже привычно поползли по его телу. Они поднялись сначала до самой груди, потом потянулись к лопаткам, задевая шею и заставив Люпина зажмуриться, а затем опустились к пояснице и чуть ниже – к ремню, предусмотрительно там остановились и вернулись на живот.
Люпину было приятно. Он наслаждался происходящим и, тем не менее, никак не мог полностью успокоиться. Не то чтобы он не предвидел такого поворота событий — если быть предельно откровенным, юноша всё понял ещё тогда, в коридоре (а может даже раньше), но не допускал и мысли, что это может превратиться во что-то подобное. Непонимание между ним и Сириусом слишком резко и категорично крутанулось и обратилось напряжением, которое заставляло Блэка тяжело дышать ему в ключицы, а самого Ремуса жмуриться от ласк.