«И как же возбуждаться, когда все интимные места чуть теплее покойника?»
«Никак. Остается лишь соответствовать гриму. Ну, чтобы сам Станиславский поверил»
Дико не вовремя нахлынуло знакомое ощущения неправильности – намертво прилипло ощущение измены. И никакие логические выверты и работали. От мысли, что сейчас явится Кирилл с полной пачкой предохранителей, вызвало легкую эротическую тошноту. Ей через десять минут примерять на себя Шерон Стоун из «Основного инстинкта», а она чувствует себя Вициным, зажатым между Никулиным и Моргуновым посреди пыльной дороги «Кавказской пленницы».
Холодные пальцы потянулись в карман и, как всегда, от нечего делать полезли в телефон. Чтобы отвлечься и не выискивать в себе чертово либидо, которое куда-то запропастилась, словно и не было его никогда, совершенно позабыв, отчего так долго и носа боялась сунуть в пресловутые соцсети.
И зря.
Самым первым в ленте новостей было сообщение о том, что «один из ваших друзей впервые за долгое время опубликовал фотографию». Это был шах и мат. Наверное, она ждала этого. Наверное, где-то в глубине души готовилась к этому, но в итоге… в итоге оказалась совершенно не готова.
На фото крыльцо родильного отделения города N-ска №5, а слева направо: улыбающаяся любовница бывшего мужа, улыбающийся бывший муж, крошечный сверток в его руках, бережно упакованный в одеяльце, розовые рюши, перевязан самой розовой на всем белом свете шелковой лентой. Завершал картину Еремеев.
Не семь месяцев, Карина! Не семь, а девять.
Кирилл услышал её голос задолго до того, как увидел. Она не кричала – хрипела, выплевывая слова так злобно и яростно, что у парня холка встала дыбом. С быстрого шага он перешел на бег, крепко сжав в руках картонную коробку. Он мгновенно напрягся, приготовившись драться, потому что звучало это так, словно Карина отбивалась от стаи волков. Рык, рев, плачь. Но, как только она появилась в поле зрения, Кирилл сбавил шаг и затормозил в нескольких метрах от женщины, не понимая с кем драться?
Она плакала в телефон, пытаясь сорвать себе глотку:
- Ты должен был сказать мне! Должен…
Её вдохи задыхались, захлебывались.
- ДА! Да, мне стало бы легче! Стало бы, узнай я это от тебя. – всхлип и новая волна ярости. – На выписку он пошел… Какого хера ТЫ там забыл?
Выдохи рычали и пели болью, вытаскивая её из самого сердца.
- Ах вот как? Ты и его друг тоже?
А потом прозвучал взрыв – стекло и пластик с жутким грохотом разлетелись о брусчатку дорожки, разлетаясь осколками, как брызгами в разные стороны. Телефона больше не было. Она обернулась – дикая, всклокоченная, полная боли до самых краев – посмотрела на Кирилла и сказала так, словно он просто обязан был понять:
- У них девочка, - прошептала она.
А потом согнулась пополам и заорала во все горло. Бессмысленно, дико и так отчаянно, что кожа Кирилла покрылась мурашками, и нутро стало каменным. Лицо парня вспыхнуло напряжением, как от удара – язык по пересохшим губам, кадык нервно дернулся, но один удар сердца, и глаза ожили нежностью к слабой и оттого злой, такой нелепой в своей ненависти женщине:
- Я помогу, - осторожно сказал парень, аккуратно протягивая ей руку, словно Карина могла укусить. – Я знаю, как…
- Откуда тебе-то знать!? – взревела Карина. Её лицо исказила гримаса отчаянья. – Что ТЫ вообще можешь знать?
Кирилл беззвучно оскалил зубы, не то усмешке, не то в глухом отзвуке чего-то личного, но мгновением позже заговорил нарочито сдержанно:
- Прекрати истерику. Пожалуйста, успокойся…
- У меня нет истерики!
- Ты разбила телефон.
- Да пошли вы все на хер!
- Карина! – прикрикнул парень.
Она дернулась, словно от пощечины. Подняла глаза и посмотрела на красивое лицо, как в глубокий, пустой колодец:
- Вы все и всегда хорошие. Все и всегда. А потом самый хороший из вас, самый добрый, тот, кто любил больше всех лезет тебе в глотку и… - она изогнула руку, изображая звериную лапу, - …выдирает из тебя всю свою доброту, всю любовь, что дарил долгие годы. А она корни пустила, понимаешь? Проросла внутрь так глубоко, что выдирается вместе с нутром! Так больно… - прошептала она, мотая головой. – Без анестезии, без «прости меня», и пока ты корчишься у него в ногах, - тут её голос поплыл и стал совсем прозрачным, - пока ты отплевываешься и пытаешься дышать, он смотрит на тебя, словно никогда и знал тебя. Словно видит тебя впервые… Самый родной человек не узнает тебя. Знаешь, каково это?