И в хрустальном утреннем лете прозрачный зеленый вспыхнул изумрудом, смех словно искры, а после – слова, теплой нежностью от первой до последней буквы:
- Моя крошечная, злая женщина, в ревности нет никакого смысла.
- Это не ревность, а желание принять душ и одеться по-людски. Ты-то одет!
- Пф-ф… Легко! - Кирилл опустил руку с бельем, поднес ко рту, зажал зубами край её трусиков и свободными руками потянулся к пуговице джинсов.
- Спокойно! – вскинула руки Карина. – Я помню, что за тобой не заржавеет.
Он остановился и посмотрел на неё исподлобья, вопросительно вскинув брови, а затем пробубнил, все еще держа трусы в зубах:
- Уверена? – невнятно пробубнил он.
Карина пересекла комнату, подошла к нему, и в тот момент, когда она потянулась к его губам, взялась за тонкую ткань, Кирилл разжал зубы – она забрала, скомкала белье в руке… Пальцы Кирилла коснулись ткани футболки, ощутили теплое ото сна тело под ней. Ладони медленно, ласково по талии, к спине – он обнял её, прижал к себе, зарываясь носом в волосы и тонкую шею, касаясь губами голого плеча, и когда он прошептал: «Теперь утро доброе?» - она кивнула и обняла его. Плечи женщины расслабились, шея податливо изогнулась и, позволяя парню вдыхать, впитывая её аромат, она с наслаждением уткнулась носом в плечо – кончиком по золоту загара, медленный вдох… солнце, пряная соль кожи, легкое, едва заметное мускусное послевкусие, словно безмолвное обещание секса – все это заполнило её, склеило поломанное, залечило разодранное, стянуло острые края. И больше не режет, не болит... В один миг, один вдох – она до самых краев полна им. И снова живая – живая, поющая, совершенно здоровая! И не было ничего до него и станет после, но это так далеко, а сейчас… Сейчас внутри расцвели, распустились, обжигая, словно солнце, три заветных слова, заполняя легкие, поднимаясь по горлу, танцуя на языке. И ей так отчаянно захотелось сказать их, просто, чтобы показать ему, как они красивы. Не из корысти, не для того, чтобы он повторил их, а просто потому, что она и забыла, как они заполняют, как до слёз душит нежность, как сладко на языке, когда произносишь «Я тебя…»
- Спасибо тебе, - горячие слова сорвались с её губ едва слышно и прокатились по его плечу.
(Я тебя…)
- За что?
- За то, что так хорошо.
(Я тебя…)
Еще крепче его руки, еще нежнее его губы, и вот на шее Карины расцвел поцелуй. И еще один, и еще… И в теплом коконе его рук, его губ, тепла и аромата его тела, с надеждой прозвучал тихий голос Кирилла:
- Может ну его нафиг этот душ?
Карина захохотала и снова уткнулась в его плечо. Её губы едва касаются горячего шелка кожи, и она проводит по ним языком, чтобы ощутить вкус соли, а затем:
- Балда ты, Кирилл, - прошептала она, улыбаясь.
- Ну стои́т же… - взмолился Кирилл.
Новый приступ смеха – Карина смеялась и все сильнее прижималась к парню, поглаживая ладонями сильную спину, пока тот жаловался:
- Тебе смешно, а у меня уже кровь до головы не доходит…
Она отстранилась, посмотрела на него, а затем убрала его руки от себя и сказала:
- Я в ванную.
- Я подожду?
- Нет.
Она развернулась – голыми ступнями по теплому дереву, улыбаясь своей наивности, словно величайшему дару, но так чтобы он не увидел. И слова, что заполняли её, растворились, но… обернулись легкостью в каждой клеточке тела, а сладость на языке превратилась в улыбку. Несказанное растаяло. И вроде бы никто никому ничего не сказал, не пообещал, на стал измерять свои чувства годами и датами… а солнце внутри осталось.
***
В гараже на две машины яблоку негде упасть, потому что гараж-то на две машины, а пытался вместить в себя три: Lincoln Кирилла подпирал въезд, «плановая» Mazda занимала место справа, терпеливо дожидаясь своей очереди, а старая Celica покорно раскрыла железный рот, пока грязный, взмокший от жары и усердия, Кирилл выдергивал из неё металлические, пластиковые и резиновые внутренности. Наверное, будь у машины выбор, она бы живой не далась, но прикатили её уже в бессознательном состоянии. А началось все с невинного звонка, через пятнадцать минут после того, как двери ванной закрылись за спиной Карины. Кирилл взял трубку, и смартфон взорвался громкими:
«Киря, пи…ц случился! Выручай! ГРМ по пи…де пошёл, а мне в шесть часов жену с сыном в город везти. Еб…ый пиз…ц, блядь»
От забористости и плотности мата даже у Кирилла захватило дух, и он поморщился, потирая переносицу:
- Пригоняй.
Окоченевший железный конь был доставлен через полчаса, и теперь, когда миновало солнечное утро, и полдень упрямо клонился к обеду, Карина стояла в проеме двери в дальней стене гаража и смотрела на загорелую спину, согнувшуюся в три погибели.