Словно жажда, которую не утолить – всякий раз до дна, до самой последней капли. И с последним глотком всегда приходит обезоруживающее удовлетворение. Но секунда – и тело вновь кричит о том, как хочет присвоить красивое себе – снова и снова – и все, что есть в них по отдельности станет единым целым, пока длится оргазм...
И так будет бессчётное множество раз: когда, спрятавшись в углу гаража, скрючившись на жутко неудобном табурете, она наблюдает за тем, как он работает, и вдруг поднимается, подходит к парню, вытаскивает из заднего кармана его джинсов маленький пульт и, отрезав огромный мир тяжелыми створками ворот, стаскивает с него джинсы, чтобы приласкать своего любовника губами и языком; когда он мимоходом заглядывает на кухню, застает её за поеданием малины и чтением – она не сидит на стуле, а стоит на четвереньках, локтями на столе, упираясь коленями в сиденье – он подходит сзади и стаскивает трусики, напоминая ей, как она прекрасна; когда они вместе смотрят фильм, и она почти засыпает на его плече, но вдруг поднимает голову, смотрит на длинные, черные ресницы, прозрачный зеленый, внимательно наблюдающий за ходом фильма, и тонкие, красивые губы… она мысленно благодарит Всевышнего за, созданную им красоту, и фарфоровые пальцы сами по себе вспоминают, что нравится её любовнику, и как это сделать.
И все это ради того, чтобы мир ушел из-под ног, а они остались.
Они не заметили, как стихли голоса за дверью, и пустой, неразборчивый гомон растворился в прозрачном, освежающе-сладком утреннем лете. Как завелись моторы машин, унося молодых парней на пляж. Как сомкнулся плотный кокон огромного дома и спрятал любовников. Они, обнажённые во всех смыслах, плечом к плечу, голыми задами прямо на мягком ворсе ковра, подпирают спинами диван. Она говорит:
- Мы поругались.
Кирилл повернулся, с усталой нежностью пробежавшись по нежному профилю прекрасного лица любовницы, спросил:
- Кто «мы»?
- Мы с отцом, - тут же мелькнула вспышкой и погасла тонкая, острая боль на красивом лице женщины – темные брови сошлись на переносице и губы сжались. Но уже через мгновение она рисует непринужденность, картонной улыбкой и виновато опущенными ресницами. – Ты просил скелет из шкафа… - неловко оправдывается она, - так вот…
- Из-за чего?
Она пожала хрупкими плечами цвета зимы.
- Из-за мужа. Бывшего, – быстро поправляется она. – Он его не любил. Очень сильно не любил, и, как оказалось, был прав, но тогда… - быстрый вдох, медленный выдох. – Тогда мне казалось, что отстаиваю свою семью, что это – моя святая обязанность. Короче, разругались в пух и прах. Молчали неделю, а потом он позвонил мне, а я…
Тут она повернулась к нему и с какой-то детской обидой в голосе произнесла:
- Ты говорил – истории с родителями либо о боли, либо о стыде, - упрямо мотнула головой. – А у меня и о том и о другом, - отвернулась, глядя в пустоту перед собой. – Я взяла трубку и наговорила ему такого дерьма…
Повисло тяжелое, ватное молчание. Он терпеливо ждал, она кропотливо собирала воспоминания в слова и предложения.
- В общем, - тихо сказал Карина, – вот уже почти три года я совершенно ничего не знаю о них – ни о матери, ни об отце. Близких друзей них нет, профилей в соцсетях тоже, потому что живут они обособленно как-то, и всегда так жили – уединенно. Я никак не могу… Господи! Почти три года я ничего, совершенно ничего о них не знаю – здоровы ли, живы…
Она запнулась, замолчала – не заплакала, нет, но в мгновение ока стала совершенно пустой.
- Так в чем сложность? – нарочито небрежно бросил парень. – Собирайся и езжай.
- Отец отрезал. Все, не вернуться. Я его знаю – он даже двери мне не откроет. А если откроет, то захлопнет перед носом, а может и вовсе с лестницы спустит, чтоб неповадно было.