- Плохой отец, видимо.
Она резко повернулась к Кириллу, вспыхнула сиюминутной яростью, но увидев улыбку тонких губ, хитрый прищур зеленого, споткнулась, прошептала:
- Не плохой – принципиальный просто. Он грубый, но справедливый. Знаешь, он с восьми лет меня в «Умелые ручки» возил. На другой конец города, между прочим. Честно, без единого пропуска – уставший или нет…
- Умелые ручки? – в наигранном ужасе прошептал Кирилл.
Она улыбнулась ему:
- Кружок кройки и шитья, извращенец. Единственный кружок, который брал девчонок со второго класса, а я с детства обожала шить.
- Слава Богу, - с тем же деланным облегчением выдохнул парень.
Она засмеялась – тихо, но искренне – взяла его тяжелую руку, подняла над собой и, занырнув подмышку, положила горячую ладонь на свой бок. Грубые пальцы погладили нежную кожу, скользнули по шелковому боку, бедру, и сильная рука обняла Карину, притянула к горячему телу. Кирилл прошептал ей в макушку:
- Поезжай к ним и получи по загривку. А потом терпеливо жди, пока тебя впустят.
- Легко тебе говорить.
- Говорить всегда легче, чем делать. Например, крыть матом по телефону…
Она повернулась, посмотрела ему в глаза – на этот раз они не улыбались. Отвернулась, закопалась еще глубже в теплый, крошечный мир под его боком и попыталась сменить тему:
- А твои родители?
Он снова утопил нос в мягких, густых локонах, удивительно вкусно пахнущих его же шампунем, и сказал:
- Все в порядке. Все живы и здоровы.
Глава 8
Настоящее. Половина первого ночи.
Ночь шелковым платком на голову, плечи и весь этот огромный, безумный мир – ни тепла, ни уюта. Она поежилась, спустилась со ступенек крыльца и зачем-то обернулась. Посмотрела на дом Еремеева с совершенно неуместным сожалением, словно он должен был предупредить её, что она обязательно вляпается в подобное дерьмо, да запамятовал. Отвернулась и застыла, глядя, как через дорогу, подобно Венериной Мухоловке, раскрыл свои двери роскошный особняк – свет, музыка, вспышки смеха. Подобно тому, как забирает память Альцгеймер, дом забыл, что он – на их стороне. На стороне Кирилла и Карины. А мерзкое змееподобное, забравшись, внутрь отравило ядом, разрослось, словно опухоль, и теперь стены забыли, чье тепло обещали хранить. Или не обещали? Он – родной брат, а значит тоже хозяин огромного особняка и если уж на то пошло – владелец того уюта, который перешел ему по наследству от двух Робинзонов. И он не обещал беречь его.
Карина медленно пошла по дорожке, глядя под ноги, мечтая суметь развернуться, смочь уверить себя, что на все воля Всевышнего, и вернуться в чужой дом. И там, в колючей, хвойной тишине таежной ночи, в пустых углах, до самого потолка заполненных липким одиночеством, до боли, до полнейшего безумия тоски прижать к груди свою «синицу», чувствуя трепет крошечных крылышек, слушая беспокойную трель. С небес откололся огромный кусок счастья, и весь достался ей, так что теперь было бы наглостью задрать обнаглевший нос к небесам, требуя справки с печатью и подписью доверенных лиц, подтверждающих, что мол, счастье-то было и было настоящим. Она остановилась, не дошла до собственной калитки несчастного шага, и застыла – нерешительность зрела внутри, наливалась, заполняла. Господи, как же не хотелось складывать это лето в коробку с надписью «прошлое». Не просто не хотелось – отчаянно не моглось. Это лето… оно еще билось в груди, пульсировало и никак не хотело смиряться с тем, что все кончено. День когда этот ублюдок, гребаное земноводное появилось здесь, стал восклицательным знаком, в предложении, где еще не все сказано. Карина безумно боялась сделать шаг вперед, переступить порог. Дом напротив и вся эта ночь… все комкано, странно, вывернуто на изнанку, как на картинах Дали, но до ужаса похоже на правду, и именно этого-то и становилось настолько страшным, что руки тряслись, ноги подгибались, нутро то холодело, то обдавало кипятком.
А потом он закрыла глаза и со всей отчетливостью представила себе, как разворачивается, заходит в дом, закрывая дверь за своей спиной. Как ложится на кровать и душит свое счастье – наваливается, зажимает рот, нос и плачет так громко, чтобы никто не услышал, как оно кричит о помощи, бьется под ней, задыхается. И когда дело будет сделано, она, наверное, тоже умрет – один взмах ресниц, удин удар сердца, последний выдох… и снова оживет. Как настоящая, но не совсем – будет жить, как полагается, выйдет замуж, как полагается, найдет работу, как полагается, будет платить налоги, как полагается и однажды сдохнет, как полагается, но от усердия делать все, как полагается, скорее всего, даже не заметит этой нелепой херни и будет гнуть свое «как полагается» уже под землей. Есть одиночество на ужин, запивать его рафинированной тоской. Такая же живая, как и миллиарды других женщин, разучившихся жить. Будет ходить на работу мимо дешевой закусочной и с тоской смотреть на молодых, смеющихся весело, громко поющих, умеющих ляпнуть что-нибудь невпопад, расхохотаться, раскраснеться, всякий раз задыхаясь от счастья по мелочам так, словно они действительно важны. Еще не умеющих делать все так «как полагается», как это умеют миллиарды женщин, разучившихся жить.