– Нет, – отвечает Иззи.
– Кто-то из офиса Джабари увидел его с Элом вместе, может, за руку держались, может, целовались, и настучал его жене. Вот так все и началось. Почему кто-то решил донести, Изабель?
Иззи качает головой. Всё, что она знает – иногда люди могут быть подлыми.
– У Эллиса были проблемы с семьей. К тому же, у него был ВИЧ или СПИД – что хуже, не знаю. Он боролся с болезнью, но лекарства часто вызывали у него тошноту. Наверное, они решили... – Карстэйрс пожимает плечами, губы у нее дрогнули от горя.
– Они говорили о том процессе?
– Иногда Эл говорил. Джабари почти никогда.
– А после того, как Даффри был убит в тюрьме?
– Эл сказал что-то вроде: «Педофилам по заслугам». Он ненавидел педофилов, потому что многие люди думают, что геи – это люди, которые насилуют детей или соблазняют детей на что-то, или как там сейчас модно говорить.
– А что насчет того, когда Карри Толливер сделал заявление?
Карстэйрс делает глоток кофе.
– Не хочу плохо говорить о мертвых...
– Эл не обидится, и это может помочь нашему расследованию.
Хотя Иззи и не понимает, как именно. Это не была пятая сцена «Ромео и Джульетты», а скорее пятая сцена «Ромео и Ромео». Их проблемы, возможно, казались разрешимыми при свете следующего дня, идея самоубийства – абсурдом, но в тот момент умереть вместе в одной постели, держась за руки, наверное, казалось высшей романтикой... не говоря уже о мести.
– Эл сказал: «Мы сделали то, что обещали, и все. Те ужасные журналы были с его отпечатками пальцев, и кроме того, если он этого не делал, то, вероятно, что-то другое».
– Так ты не скажешь, что он мучился угрызениями совести? – Он чувствовал вину из-за того, что семья Джей не хотела с ним общаться, но насчет суда? Не думаю.
– А Джабари? Что он чувствовал?
– Я подняла этот вопрос только один раз. Он пожал плечами, развел руками и сказал, что присяжные признали его виновным, исходя из представленных доказательств. Были несколько сомневающихся, но на второй день они поменяли свое мнение. Остальные убедили их. Он сожалеет о случившемся.
– Жаль, но не чувствует, что виноват?
– Не думаю, что виноват.
Когда Иззи возвращается в квартиру 8-А, тела уже забрали. Запахи испражнений и рвоты остаются. У Шекспира такого не было, размышляет Иззи и невольно улыбается – это такая характерная мысль для Холли.
– Что смешного, пасхальный кролик? – говорит Том, стоя у раздвижной двери, ведущей на балкон покойного Эллиса Финкеля. Отсюда хорошо видно озеро.
– Ничего. Можем исключить убийство?
– Конечно, – говорит Том. – Наш парень Билл не убивает присяжных, он убивает людей под именами присяжных.
– Можно предположить, что он не станет убивать двух мужчин в качестве «заместителей» для Финкеля и Уэнтворта?
– Мы ничего не можем предполагать насчёт этого парня – он сумасшедший. Но ведь он не может замучить их угрызениями совести, если они уже мертвы, правда?
– Нет. И этот ублюдок, наверное, думает, что довёл их до этого, хотя дело Даффри тут ни при чём.
– Напротив, моя маленькая птичка, именно там они и встретились.
– Верно. Там они и познакомились. – Она задумалась, затем сказала: – Я бы очень хотела, чтобы пресса узнала настоящую причину, чтобы лишить этого психа удовольствия. Но мы не можем этого раскрыть, правда?
– Нет, – говорит Том, – но кто-то это всё равно сделает. Если Бакайский Брэндон не опубликует это на своём говноподе и говноблоге» завтра, то сделает это послезавтра. У этого отдела дырявые секреты, как у протекающего подгузника.
– Лишь бы ты сам ничего не просочил, Том.
Он улыбается и отдаёт салют скаута:
– Никогда и ни за что.
– Ты что-нибудь нашёл в его студии?
– Ты имеешь в виду, например, настоящее имя Билла Уилсона, написанное на листке бумаги?
– Было бы неплохо.
– Я не нашёл ничего, кроме нескольких фотоальбомов. Самое пикантное в них – Джабари Уэнтворт в плавках. Может, ещё что-то есть в его компьютере или в облаке, но это не наше дело. И даже если ты решишь, что мистеру Биллу Уилсону не придётся убивать двух случайных незнакомцев от имени Финкеля и Уэнтворта, у него ещё полно присяжных, да и, возможно, судья с прокурором. Партнёр, у нас ничего нет, правда?