Дожидаюсь полуночи. С момента, как мать Кима переехала в наш дом, я успела изучить их с отцом расписание. Ровно в одиннадцать они уходят к себе в спальню и больше ее не покидают. До двенадцати я решила ждать, чтобы не столкнуться еще и с Кимом. Понятия не имею, что решил отец. Поделился ли полученным видео еще и с ним или с его матерью или решил пережить трагедию блудливой дочери в одиночку, но проверять все равно не хочется.
Несмотря на абсолютную тишину в доме, на кухню пробираюсь, подобно воришке. На носочках и очень медленно. Радуюсь, как ребенок, когда становится понятно, что здесь никого нет. Я одна и холодильник в моем полном распоряжении. Стоит только его открыть, как живот начинает урчать, напоминая о себе.
Впрочем, понятия не имею, что из этого приготовлено прислугой, а что — матерью Кима. А потому делаю себе бутербродов и завариваю горячий чай. Есть ее стряпню не собираюсь. Иди знай, что она туда подсыпает, что все вокруг ее любят, а меня ненавидят. Она отобрала у меня все. Друга, отца, мать отправила на тот свет. Одно ее появление и моя привычно устоявшаяся жизнь полетела под откос. До ее появления в нашем доме я и не подозревала, насколько хорошо жила. И неважно было, что отношения с отцом не складывались и тогда. Все остальное было привычно и размеренно.
Уплетаю бутерброды, запивая их чаем. Отгоняю мысли о жестокой реальности, с которой я, судя по всему, вот-вот столкнусь. Сомневаюсь, что отец оставит произошедшее просто так. Наверняка придумает мне какое-то наказание, хотя по моему скромному мнению, мне достаточно уже того, что случилось там, в этом треклятом клубе.
Я как раз запихиваю в рот внушительный кусок бутерброда, когда в кухню заходит Надежда. Замерев на секунду в двери, она тихо ее прикрывает и заходит внутрь. А я, с полным ртом, даже слова произнести не могу. Впрочем, кроме “тварь” мне ей больше сказать нечего, так что может даже хорошо, что мой рот нынче занят бутербродом.
Напрочь ее игнорирую. Прикрываю глаза, но все равно слышу, как она открывает тумбочки, как достает, видимо чашку, как набирает из фильтра воду. Уходи отсюда, уходи немедленно. Эту кухню оборудовала моя мама. Тщательно подбирала цвета, структуру, материал. А теперь здесь хозяйничает другая.
— Я бы хотела поговорить, — произносит вместе со стуком чашки, которую она ставит на стол.
— Со мной? — проглотив бутерброд, вскидываю голову, глядя прямиком на Надежду. Так бы и выцарапала ей глаза, честное слово.
— С тобой. Я знаю, что ты на меня злишься, но поверь, я не сделала ничего, из-за чего стоит меня так ненавидеть. И я хочу тебе помочь.
— Да что вы! — не выдерживаю, хоть и голос стараюсь не повышать, чтобы не разбудить отца. — Ничего не сделали? Вам напомнить, где теперь моя мама?
— Это был ее выбор, никто из нас…
— Закрой рот! — чеканю, подрываясь с места. — Из-за тебя ее нет, ясно? Только ты в этом виновата. У нас была идеальная семья.
— У вас никогда не была идеальная семья, потому что твоя мать…
Договорить я ей не позволяю. Схватив чашку с чаем со стола, выплескиваю остатки ей в лицо и с удовольствием наблюдаю за тем, как по нему стекает жидкость, а пакетик прилипает ко лбу, но практически сразу отваливается и падает на пол с чавкающим звуком.
— Если вы еще раз попытаетесь со мной заговорить, обещаю, я придумаю что-то куда хуже, чем это.
— Твоя мать не была идеальной, Ася, — говорит эта невменяшка, останавливая меня у двери.
Развернувшись, мчу к ней вне себя от злости. Я готова сейчас ее придушить, честно, настолько мне неприятно то, что она открывает свой рот и пытается говорить о моей матери. Уж ей-то откуда знать, какой она была, если она трахалась за спиной с моим отцом?
Взмахнув рукой, собираюсь залепить ей пощечину, но моя рука замирает в воздухе. Резко обернувшись, вижу перед собой Кима. Это он, он меня останавливает. И смотрит при этом так, что хочется провалиться сквозь землю.
На одной руке он не останавливается. Схватив меня за ворот кофты, оттягивает от матери, как нашкодившего котенка. Уверена, если бы он был воспитан чуточку иначе, без раздумий влепил бы мне пощечину, но это желание я лишь читаю в его взгляде. Темном, недовольном, пробирающим до костей.