Пути наши с Михасем разошлись: я учился, знакомился с девушками, ездил на стрельбище, чтобы убивать безответные соломенные чучела, а он работал. Поначалу он еще навещал меня, но потом, все чаще натыкаясь на «Анджея нет» и сочувственный мамин взгляд, прекратил свои визиты. Так и вижу, как он уходит, сгорбясь и сунув чрезмерно длинные, неподходящие его фигуре руки в карманы.
Жизнь захватила меня в плен – некогда было и вздохнуть, не то что интересоваться судьбой школьного товарища. Я путешествовал по Европе, разнообразя свои знания – это больше касалось вина и местных красавиц, чем учебы, – когда весть о смерти родных догнала меня на борту корабля. Я решил не возвращаться.
Но оставив за спиной неудачный брак, удачную дуэль и десяток опустошенных винных подвалов, я уезжал домой. В вагоне-ресторане, в первый же вечер, ко мне подошёл невысокий, очень худой пан. Среди пышных усов, бакенбард и шрамов проглядывал Михась. Его грустные собачьи глаза – то ли бассет-хаунд, то ли спаниель – блестели лихорадочно.
В тот вечер мы много пили и знакомились заново. Оказалось, Михась изменился мало, несмотря на все атрибуты человека почтенного. Впрочем, он научился пить: я опьянел гораздо раньше и потому плохо помню все то, что довелось услышать.
— Я больше не мог, Анджей, просто не мог терпеть… Ты же знаешь мою маму – ей же невозможно возразить! – все должно быть так, как она сказала. И папа ее слушает, и сестры, и зятья, и братья, и невестки, — говорил он и говорил, а я смотрел в отражение его лица на темном стекле. В тенях и заоконном мраке Михась казался не человеком, а марионеткой – тонкая фигурка с рваными движениями, с нитками, уходящими вверх, к кукловоду.
Он сбежал из дому. Смешно, право слово! Послушный и безропотный Михась оказался натурой романтической и, поддавшись чарам заезжей актрисы – или циркачки? – бросил всё и подался вслед за театром – или всё же цирком? Спрашивать о ней не было нужды – на его лице, в путанице усов и бороды пряталось страдание. Уж это я мог опознать.
Наше возвращение прошло незамеченным: меня встречать было некому, а Михась откладывал материнские объятья на потом. Возможно, надеялся, что в их шумном доме, набитом народом, никто не заметит еще одного постояльца.
И вновь время меня закружило: объятый лихорадкой нетерпения (что же меня тогда подстегивало? Кажется, желание оставить по себе след), я бросился перестраивать дом; затем решил заняться делом и даже привлек Михася в качестве компаньона; познакомился с приличной девицей. Как-то так вышло, что Михась снова вернулся к уже знакомой роли оруженосца – верная тень за плечом. Его не было рядом лишь за городом – на пикниках, охоте и прогулках. Говорил, что больше не любит открытых пространств, город спокойнее.
С девицей у меня не сложилось, а вот Михасю повезло. Он, нескладный, неловкий, весь из углов – циркуль, готовальня, – смог запасть в душу какой-то горожанке. Я ею не интересовался, так, видел пару раз блестящие глаза из-под шляпки. Но на вечер обручения приглашение принял.