Я не хочу читать это письмо. А онемевшие пальцы всё равно взламывают печать – Михась заказал себе цветной сургуч – и достают несколько тонких листов. Почерк изящный, без завитушек, аккуратный.
Нет, не сейчас. Я смотрю в небо: по розово-лиловому закату расплескалось алое, а чуть ниже проступает багрянец, как подсохшая кровь. Всё небо – кровь; всё – кровь. Я закрываю глаза, а под веками плещется оно – море из густой, липкой крови. И нет от нее спасения, и мир погибнет вечером, чтоб утром вновь ожить, и снова кровь прольется и затопит землю.
По влажной земле тяжко идти, особенно если руки оттягивает груз.
Дежавю: я, особняк Адамчуков, вечер обручения. Только вот лет уж минуло… Впрочем, перемен хватает: родители постарели, кузенов с кузинами сменили племянники с племянницами, да гостей нет. Кажется, из посторонних тут лишь я и девица, прячущая лицо за спиной Михася.
За столом говорил я, все остальные невежливо молчали, сверля взглядами невесту. Бедняжка, ей бы не помешало что-то повнушительнее веера в качестве защиты.
— И где же ты отыскал эту... Эту девушку? — не выдержала пани Кася моих, вынужден признаться, далеко не блестящих тирад.
Она стала еще крупнее – матриарх, мать-гора, родившая мышь. И мышь отважно запищала:
— Мама!
— Что? — Вздернутая бровь висит где-то под пышным париком. Вилка устремлена вперед, как крохотное серебряное копье.
— Прекрати, пожалуйста, говорить об Агнешке в таком тоне. — Мне не нравится это имя – оно совершенно не подходит бессловесной девице, не имеющей ни голоса, ни лица.
— Посмотрите только, какой нежный, — прошипела одна из сестер. Ее поддержал муж. — Кто бы возмущался!
— Кстати, Михась, — вступил я в отчаянной попытке спасти вечер, — а где вы планируете провести медовый месяц?
— Медовый месяц? Медовый? Месяц?! — пани Кася закричала раненым зверем. — Ты прошлялся невесть где три года, а теперь хочешь снова уехать!
— Я не нанималась хозяйство вести! — Вскочила из-за стола одна из желчных сестер. — Сам с мамой живи! Ухаживай за ней, выполняй все капризы.
— Хозяйство? Да ты даже за вилками ухаживать не можешь, клуша, — подал голос довольный пьяный мужчина.
— Ты останешься дома! — Пани Касю не смутило даже мое – постороннее –лицо. Неужто она и впрямь считала меня членом семьи, раз позволяла себе такую откровенность? — И скажи спасибо, если я позволю тебе жениться на этой нищенке! Притащил в дом дворняжку, хотя и сам живешь тут на птичьих правах.
— У меня есть дом! Отцовский дом! — Бедный Михась.
— Тут все – мое! Твоим он станет после моей смерти, не раньше. А пока ты еще ничего не заслужил, не заработал ни гроша. Только и знаешь, как сидеть у матери на шее, объедать семью!
Безобразный скандал продолжился без моего участия. Я, ускользнувший никем не замеченный, слышал их голоса даже на улице.
Обручение так и не состоялось: в газете семейство Адамчук извинилось за введение читателей в заблуждение, слухи побродили и сменились новыми. Михась не показывался на глаза – написал, что заболел и слег. Я понимал, что ему стыдно, и вежливо поддержал его ложь.