– Человек – это двигатель внутреннего сгорания. Думаю, это – про всех…
– Что для вас значит любимая женщина?
– Только любимая женщина может достать по-настоящему, она знает, где что лежит.
– Почему вы так смотрите на меня?
– Я хочу заставить вас поверить в собственную красоту.
– Я – неуверенная, по-вашему? Мне казалось, я очень уверенная.
– Докажите.
– Вы не хотели бы провести эту ночь со мной?
Балтика
Осень – время, когда ветер кидает в лицо инструкции на желтых листах, как полюбить холод, как начать любоваться дождем, как научиться переживать, переживать то, что было и особенно то, чего не было. Было такое впечатление, что из нашего городка она не уходила никогда. Мрачный городок-морячок. Несмотря на длинные пляжи, солнце – довольно редкий гость. Балтийскую косу заплетает ветер с моря, то и дело поднимая волны. Но люди здесь не робкого десятка, в потоп они не верят. Военные верят только в пенсию и спокойную старость. Скорее всего, в этом и заключалась грусть всех военных городков. Даже руины древнего рыцарского замка Лохштедт, от которого в настоящее время остались только часть внешней стены и несколько внутренних подземных сооружений на территории военной части, исхоженные детством вдоль и поперек, не грели мое мальчишеское сердце. Какая-то несмолкающая тоска была во всем этом камне. Город – крепость, городок крепостных в тельниках. Скрипка была аккомпанементом.
Мне нравилось, как звучит скрипка, но только не в моих руках. У восьмиклассниц звук был насыщенным и благородным, моя же восьмушка скрипела маленькой ржавой пилой. Возможно, руки у них были мягче, но скорее всего все это выдавало во мне перфекциониста. Хотелось добыть идеальный звук. Но звук не может быть идеальным, потому что всегда все испортит идеальный слух. Я продолжал пилить изо дня в день, пытаясь довести звук до совершенного. Меня раздражало, что скрипку надо было настраивать каждый день, натирать смычок канифолью, одевать подушечку на резинке и играть стоя. Но больше всего меня бесила большая папка для нот на веревочке с выдавленным на коже узором. Я бросил ее на пол, едва зашел домой. Ноты высунули из нее свои любопытные носы. «То ли дело пианино, – продолжал рассуждать я, скинув шапку и пальто, – открыл крышку, сел на стул и играешь любыми аккордами, а не одиночными жалкими нотами», – снял я ботинки и повесил на батарею мокрые, от попавшего в обувь снега, носки. С удивлением я обнаружил, как этот натюрморт с черными носками стал дико похож на клавиатуру фоно. «Зыко», – улыбнулся я про себя, поднял папку и прислонил ее к стене. Каждый раз, идя в музыкальную школу, я прятал ее за батарею на лестничной площадке, а ноты запихивал в скрипичный футляр, считая страшным позором выходить с папкой во двор на посмешище пацанов, играющих в биту или в ножички. Хотя играл я на скрипке ужасно, другие мои ровесники и ровесницы играли еще хуже. Мой педагог Генрих Иммануилович жаловался моему отцу, как тяжело работать с бездарями, и что разогнал бы всех, оставил бы меня одного.
Отцу это было, конечно, приятно. Это была его затея – сделать из меня музыканта. Мне тоже было приятно, но в четвертом классе я уже понимал, что из моей скрипульки никогда не выжмешь красивый звук, потому что инструмент – не Страдивари: он был ужасен, и пока никто не собирался мне покупать другой. Общее фоно выводило из скрипучей скрипичной безнадежности, я с трепетом играл Баха и Шопена. Чего стоил один Весенний вальс. Таял в душе лед, над головой расходились облака. В общем, Шопен меня выручал. Я обожал сольфеджио, музыкальную литературу и теорию музыки. Хотя остальных моих одноклассников от сольфы тошнило. Не любил унисон и хор. В детской опере мне отвели коротенькую партию ежика. На большее я не тянул, потому что голос у меня постоянно был охрипшим и колючим.
Как-то, когда я в очередной раз тащил свой футляр со скрипкой из музыкалки, в нашем шестиугольном дворе меня встретил мой знакомый – девятиклассник.
– Здоров, скрипаль, как дела? Все скрипишь?
– А куда деваться.
– Бросай ты это дело. Чем раньше, тем лучше. Понимаешь, чувак: со скрипки толку никакого, а научишься на кларнете, потом перейдешь на саксофон, пойдешь в джаз-ансамбль и будешь капусту грести.
Слова эти запали мне в душу. Как только отец пришел домой со службы, я к нему.
– Мне нужен кларнет.
– На кларнете каждый дурак может, а ты на скрипке попробуй, – наступил он на горло моей новой песне. Однако на следующий день принес мне старый, но рабочий кларнет вместе с самоучителем и нотами, одолжив его у дирижера полкового оркестра за пару бутылок водки. Кларнет у меня звучал не намного лучше скрипки, так что скрипку я бросать не стал.