Я слушал указания хирурга, который все дальше вторгался во внутренний мир чернокожего брата.
– Где же этот отросток? – цинично изучал медик чужой внутренний мир. Но больше всего меня удивило не то, что он не мог найти причину, как мое равнодушие к происходящему. Ни одна эмоция не вздрогнула внутри меня. Неужели я стал таким же бронированным, пуленепробиваемым, бездушным. Очерствел. Неожиданно свет в палате погас. Словно короткое замыкание мыслей.
– Конец света. Как всегда, в самый неподходящий момент. Пойду генератор проверю. Стой здесь.
В темноте наступила тишина, только тонкий писк напомнил, что мы здесь не одни.
Когда свет включился, я увидел, как крыса уже водила носом у самой раны пациента. И снова я безразлично замер, наблюдая, что будет дальше.
– Готово, – вошел в этот момент в палату медбрат. Голос был громкий, что даже крыса оставила трофей и скрылась в углу палаты.
– Здесь глаз да глаз. Стоит только расслабиться, и какая-то крыса может запросто стащить твой внутренний мир.
– Это везде так.
* * *
Приходишь с войны, а внутреннего мира нет, все забрала война.
Девушка подошла к пацану и отдала ему собранную мелочь, которую он растерял.
– Живой? – спросила она Стрельцова.
– Живее всех живых.
– Спасибо, мне домой надо, – прижимал к ране платок пацан.
– А как же мороженое?
– Завтра куплю.
– Ну, иди, а платок можешь оставить себе. На память.
Я снова стал как вкопанный рядом с девушкой.
Она, улыбнувшись, посмотрела она меня:
– Кофе еще в силе?
– Кофе? Конечно. А что такое? – снова не знал он, что добавить.
– Ничего, вы так быстро пришли на помощь.
Прапорщик снова застыл, как на постаменте, не зная, как себя вести с девушкой, а главное куда. Глаза его уткнулись в асфальт. И тут спасение:
– Тоже, наверное, пацан выронил, – поднял с земли оловянного солдатика, который с автоматом шел в атаку, прапорщик. Стал крутить его в руках и рассматривать. «Вот она – боевая выручка». Солдат пришел на помощь солдату, чтобы тому было теперь чем занять свои руки. Бойцы посмотрели друг другу в глаза. «Что же вы, прапорщик, растерялись?», – спросил его среди грохота взрывов, визга пуль, разрывов снарядов мирного неба, солдат. Прапорщик пригляделся к фигурке и действительно заметил погоны на плечах оловянного военного. «Никак нет», – ответил он с улыбкой. «Так действуйте». – «Есть! Разрешите идти?» – «Идите, идите уже быстрее. Девушка ждет».
– Вы мне напомнили моего брата, он недавно вернулся из Афганистана. Вернулся – громко сказано. У меня такое впечатление, что он до сих пор возвращается, но никак не может, что-то не пускает его.
– Повезло, что вернулся. Живой! А то ведь знаете, как бывает, что и хоронят прямо там же без почестей, втихаря, и родственников обманывают, где погиб и за что. – Здесь прапорщику захотелось выложить все свое, привезенное из Африки, обожженное войной: гибель жены, юаровский плен, осуждение на сто с лишним лет тюрьмы, молчание Родины, которая молчит о нем и еще тысячах таких же, как он, не признает факт плена и участия в боевых действиях. Ему жутко захотелось поведать эту хрупкому мирному созданию про «два мира, два кефира», как все от него отреклись, а он выжил и вернулся на Родину только благодаря Красному Кресту.
Он снова посмотрел на оловянного офицера, тот дал команду «Отставить!», прапорщик согласился и промолчал.
– Иногда он кричит по ночам, то идет в атаку, то пытается выбраться из окружения. Потом вскакивает, бежит на кухню и бесконечно пьет воду.
– Тушит.
– Что тушит?
– Войну. Война же внутри. Она как пожар. Там внутри все выжжено, – ощутил жажду прапорщик.
– Точно, так и есть. Чувствуется острый переизбыток войны в крови. Что бы он ни делал, что бы ни говорил – все война. Он пытается приспособиться к мирной жизни, но не может.
– Приспособиться, – с укоризной произнес прапорщик. – Те, кто прошел через войну, разучились приспосабливаться. Мы пытаемся погрузиться в эту жизнь, а нас выбрасывает на поверхность, нас видно за 100 км, мы разучились заплывать, даже нырнуть в эту жизнь толком не получается. Слишком остро ощущаем фальшь. Она же кругом, просто вы ее не видите или не хотите видеть.
– Просто привыкли. От правды ведь тоже устаешь. Из фальши соткан мир, а где рвется – там сразу война. Когда брат вернулся к себе на стройку, где работал до Афгана, в первый же день поругался с прорабом. Неделю помучился, не смог работать – уволился. «Кругом одно жулье, как я могу там работать?», – вот такой был ответ. Я ему: «А как же ты раньше работал?». – «Раньше я не замечал». Потом на комбинат пошел, и там не сложилось. «Кому мы нужны, контуженные войной?». Так он шутит.