Чудаковатый дизайн города бросился в глаза сразу, а понравился лишь спустя несколько бутылок текилы, выпитых здесь ни одним вечером. Особенно маленький перекошенный дом рядом с одним из корпусов Университета. Заходишь в него буквально скатываешься вниз по полу. Неприятное ощущение, но скоро находится некий баланс между неудобным обстоятельством и хорошим видом из окна, и суровая действительность не выглядит уже такой перекошенной. Балансируя, находишь в нем то самое место. Свое место, свою точку опоры.
Надя была хороша. Ей – 18. Худенькая, привлекательная блондинка, рядом с которой сейчас, несмотря на то, что в декабре солнце садилось рано, было еще светло. Мы тянули свои отношения вдоль залива по тихоокеанскому побережью. Длинные волны медленно и грациозно переворачивали страницы нашего романа, в котором до сегодняшнего дня не было ничего такого из ряда вон выходящего. Обычная писанина среднего автора на тему курортной любви. В голове крутился какой-то незатейливый мотивчик, с такими же длинными строчками, как и океанские волны. Свежий бриз сметал с него всякую претенциозность на шлягер. Так, в обнимку, мы вышли на 5-ю авеню, где несколько макаронников создали небольшую Италию. Сели в одном из ресторанчиков. Я заказал выпить. На сцене кто-то пел. Плохо пел. Может, ему мешала гитара. Может, мы, потому что разговаривали слишком громко и смеялись. Может, от того, что у него не было гитары, как у меня. Хорошая гитара для музыканта – это очень важно.
Наконец принесли текилу мне, ей – белое сухое. И я отстал от музыканта окончательно. Забыл, как звучит, будто он отключил свой конец.
– Неплохое вино, – попробовал я из бокала Нади. – Хочешь? – предложил ей в свою очередь текилы.
– Не, текила для меня слишком серьезно.
Надя действительно была девушкой серьезной и слов на ветер не бросала, она предпочитала бросать их в меня. С ней было о чем поговорить, было о чем помолчать, она хорошо чувствовала настроение.
– А белое слишком прохладное, – вернул я ей бокал.
– Буду относиться к тебе с прохладцей, – врала она. Я знал, что в голове у Надежды жили такие ревнивые тараканы, которые из-за ерунды могли запросто сожрать всех сегодняшних бабочек. «Может, еще текилы?» – ответила она мне. «Пожалуй, лучше, текилы». – «Ты лучше текилы», – добавил я еще одним взглядом. «Вечером у тебя концерт». Вечером еще предстояло отыграть концерт для эмигрантов. Хотелось выйти на сцену в форме. Когда с моей текилой и с ее белым было покончено, мы двинулись в сторону дома. Буквально за несколько минут стемнело, вместе с темнотой пришла прохлада. В голове заиграла мелодия. Текила подогревала где-то внутри.
Мы поднялись на небеса, лифт остановился на тринадцатом. Пентхаус встретил нас, включив на полную все свои 4 звезды. Этого Наде показалось мало, и она включила еще автоответчик, который заговорил кислым нетрезвым женским голосом. Слова были грустные и пьяные, как лица на поминках. «Говорит Москва». Работали все чакры Надежды. Она замерла, съежилась, красота ее начала угасать на глазах. Звонила Вера, вера была с той стороны, а с этой – Надежда и полное недоверие.
– Вовочка, ты совсем меня забыл, не звонишь…
Настроение упало. Вся эта тихоокеанская идиллия потеряла значение, ее сдуло одним звонком. Я не стал слушать, знал наизусть, о чем будет драмтеатр. Сразу пошел к холодильнику за текилой, чтобы спрятаться в Мексике, как иной преступник из Америки, пытающийся отсидеться за границей, до тех пор, пока не утихнут страсти.
– Джимми! – позвала Надя.
Я обернулся. Она стояла на балконе в десяти метрах от меня.
Ветром несло через открытую дверь какую-то непонятную тревогу. Легкость бытия потяжелела еще сильнее, когда через несколько секунд Надя взобралась на перила и, покачиваясь, продолжала:
– Джимми! Видишь меня? Больше не увидишь. Ты не любишь меня, не можешь бросить свою Веру. Не двигайся. Я прыгну.
– Надя, что ты делаешь? Перестань, – не успел я спеть ей какую-нибудь успокоительную песню. Какими обычно мужчины убаюкивают женскую ревность.
Подбежал к перилам, на которых уже болталось ее хрупкое тело, она висела на руках по ту сторону балкона. Я держал ее, пытаясь вытащить наверх, но ее кисти выскальзывали из моих.
– Держись, держись, держись, – все, что я мог сказать себе и ей.