– Это твоя работа?
– Это мое хобби: бежать, когда рядом вдоль дороги, не останавливаясь, чешет природа. Она – часть моей скуки, хотя и прекрасной.
– А я?
– А ты другая, ты лучше. Будь у тебя зеркальце заднего вида, ты бы знала, насколько прекрасны твои ландшафты.
– Мои уже устали, и кормит меня хозяин. Шарик, разве у тебя нет машины? Хозяин всегда на машине меня возил.
– Откуда? У меня и дома-то нет.
– Ты, наверное, бездомный?
– Наверное, – сбавил он темп, заметив, что прекрасная незнакомка начала отставать.
– Я слышала про таких.
– Про меня всякое говорят.
– Тогда куда мы бежим? Я-то думала, что к тебе.
– Нет, я же говорил, бежим просто так, я всегда бегаю, когда делать нечего.
– Ты, наверное, легкоатлет?
– Да нет, у меня даже формы нет. Есть уже охота… Может, поедим, я знаю здесь одну замечательную столовку.
– После шести я не ем.
– Фигура? – бросил на нее многозначительный взгляд Шарик. Понимаю, хочешь помочиться?
– Нет.
– Я тоже не хочу, но надо, подожди немного, я быстро.
– Ты такой бескомпромиссный, Шарик.
– Я такой, – отклонился он от курса.
– Черт, я совсем забыла, что ко мне парикмахер должен прийти в восемь.
– А как же свобода? – догнал ее Шарик, окропив столб.
– Может, в следующий раз? Свобода от нас никуда не денется.
– Хорошо, тогда я тебя провожу.
– Ты такой любезный.
– Вы прекрасны. – Долго думал Шарик, с чего начать, и перешел обратно на «вы», чтобы казаться как можно дипломатичнее. Как истинный Дон Жуан он понимал, что дело дрянь и Герда вот-вот соскочет.
– Могли бы мы… как вам сказать поизящнее? Трали-вали.
– Вы имеете в виду шпили-вили? – перевела его мысли Герда.
– Да! – обрадовался он. Он еще никогда не встречал таких умных баб. Как вы точно подметили.
– Проходила уже, – вздохнула она.
– И что? – включил все свое обаяние Шарик, наклонив голову вбок на тридцать градусов. Он всегда так делал, когда не хватало слов.
– Ни шатко, ни валко! Сами знаете, потом будут чувства, а вам трын-трава. Не хочу…
– Как же быть?
– Будьте смелее, предложите мне жили-были.
«Что я ей, породистой сучке, могу предложить? – вернул голову на место Шарик. – После свадьбы медовый месяц в палатке, в страницах березовой пущи, в жидком кристалле лесного озера. Где он наловил свежей рыбы, а она сварила, вечером у костра поели ухи, если у нее нет аллергии на рыбу. Они смотрели на звезды, их покусывали комары, они обходились без слов, без нежных шаблонов, целовались, губами пропахла рыба, и листвой перешептывалась природа: “Вот это любовь у людей – клевая”».
– Завтра погуляем? – не нашел он более дельного предложения.
– Может быть. Где я тебя найду? – лизнула его на прощание Герда и понеслась к подъезду.
– Во дворе. Кто не знает Шарика! – крикнул ей Шарик вдогонку. И побрел передохнуть к ближайшей скамейке, где трескали семечками старухи. Все Дон Жуаны возвращались к своим старухам, когда незнакомки попадались не дуры.
Подруги
– Ты знаешь, чтобы принять решение уверенному в себе мужчине, требуется всего две секунды.
– А женщине?
– Ей всегда требуется такой мужчина.
– Ты хочешь сказать, он сделал тебе предложение, едва вы зашли в ювелирный?
– Ну, почти.
– Повезло тебе. А я не люблю украшения, – потрепала она свою мочку с золотой сережкой, – только примеришь, выйдешь в свет – оп! – а это всего лишь бижутерия. Этого добра много скопилось, особенно в шкатулке «личных отношений» – бижутерии, если пошебуршать, ой, как много! На пенсии засяду за мемуары, если не растеряю, не забуду, потому как ценности в этом никакой, разве что меня это сформировало как женщину. А разве это на бумаге передашь? Мне они кажутся достаточно тривиальными…
– Они у тебя что надо, если ты про формы. Сокровища.
– Ах ты, зараза, ты все о своем, о плотском, я же о душевном…
– Единственно, что меня мне до сих пор удивляет, пойми, я же была если не гадким утенком, то просто умненьким и странным белым вороненком, то уж точно не предполагала в себе умения нравиться мужчинам, сестра так вообще меня «синим чулком» называла. До сих пор не знаю, что во мне преобладает: способность наслаждаться или желание логикой понять, в чем же таки смысл этих наслаждений, ха-ха. А ты как считаешь?
– Считаю до трех. Перестань жаловаться на жизнь, перестань прибедняться. А почему, собственно, «синий чулок»?
– Ну, «синий чулок» – это просто! У нас почти девять лет разница со старшей сестрой. Я была ребенком и видела, как ведет себя настоящая красавица! Маленькая хрупкая девушка итальянской красоты в стиле «прелесть какая дурочка», и как млели ребята от всей этой «милой капризности, надутых губок и гримасок». Я же знала ее совершенно иной. Во-первых, мне не нравилась мужская идиотская реакция на весь этот театр, во‐вторых, мне он казался ужасно пошлым. В-третьих, когда бабуля всегда вздыхала и закатывала глаза, глядя на меня: «Метр шестьдесят четыре – ужасно высокий рост для девушки, тридцать восьмой размер ноги – ужас! Девушка должна быть маленькой и изящной, а тут какой-то крестьянский ребенок!» Я действительно была крупной, в теле, такой основательной. Мама вечно извинялась: да, младшенькая у меня полненькая, зато старшая – такая худенькая! Ну и как расти в этом девочке? Я вовсе не считала себя страшненькой и не тяготилась собой, но понимала, что должна найти себя, свою манеру поведения и свой образ. То есть надо было слепить из того что было и это научиться любить. И особенно в юности шла от противного. Жеманничать? – ни в коем случае! Была умненькой. Понимаешь? Иногда даже умничала, особенно если сестра доставала. Потихоньку нашла свою манеру поведения, но еще долго, лет до тридцати ощущала свою несвоевременность. Относительно возраста и внутреннего ощущения себя в нем. По молодости я тоже не очень-то и хотела позволять себе нравиться! Вот такой парадокс! Как-то очень быстро встретился мне мой муж (а знала я его с моих пятнадцати), правда, тогда он на меня внимания не обращал, но сестра и тогда не преминула упомянуть, что это она на него внимания не обратила, потому-то ему и пришлось довольствоваться мной, ха-ха! Хорошо, что эту версию ее я не так давно услышала, и мой муж тоже, кстати. Думаю, что мое настоящее женское формирование – это во многом от встречаемых мною по жизни мужчин. Неосознанное их. И мое – вполне сознательное. И самое главное мое приобретение с этим опытом: что я разрешаю себе быть, а не казаться. И если хочу быть веселой, или умной, или кокетливой, или злиться… я просто такой и бываю. Потому как давно знаю, что если нравлюсь – то за меня допридумывают картинку. А если не нравлюсь, то к чему вообще какие-то усилия? Ну а еще я никогда и ничем не делилась таким, женским, со своей сестрой. Хотя этого всегда очень недоставало. Ну, вот она и предпочитала всю жизнь видеть во мне ту тринадцатилетнюю замкнутую девочку в очках с сильными линзами, которая вечно читает и совершенно ей непонятна. Но, впрочем, особ женского пола вокруг она никогда не замечала. Из принципа.