Он заржал. Громогласный хохот раздался на весь кабинет. Мне казалось, что из его меркзой глотки вылетали черные бабочки из самых глубин ада. Они взлетали к потолку, собираясь там в одно большое, тягучее облако злобы и ненависти.
-Он защищал ее и оберегал так, словно все головорезы мира охотились за его любимой шлюхой, а убил ее ты, его плоть и кровь! У тебя нет ни одной слабости, ведь даже родная мать ею не была. Ты просто жалкий и жестокий трус.
Самообладание мне изменило. Я резко вскочил с кресла, в одно мгновение подлетел к окончательно спятившему Соколу и поднял тяжелое мужское тело за горло так легко, словно он не весил ничего. Адреналин струился по венам бурным потоком, я почти ничего не видел вокруг себя.
-Еще раз, скажешь подобное, и я отдам твою Василису на потеху всей охране, запишу это на видео. Затем привяжу тебя к стулу в подвале, вставлю ромашки в глаза и включу монитор. Ты будешь неделями смотреть на то, как она орет и просит пощады!
Думаешь, что владеешь империей, а я так, на подхвате?! Ты очень сильно ошибаешься, друг. Я - Рико Армандо Гальего, и без меня, вход в Колумбийский наркокартель тебе закрыт. У моего отца были верные друзья, которые защитят меня в случае провала сделки с Алварезом, есть ли такие друзья у тебя?! Ты прав на счет моей жестокости, но очень сильно ошибаешься по поводу трусости. Сам проверь, коли решишься и узнаешь, что я готов понести любые последствия, лишь бы отомстить тебе!
Степан побледнел. Наверняка, до него наконец начало доходить, насколько безумным он становился.
-Я понял, - спокойно сказал он. -Извини.
Я, словно пьяный отошел от него, качаясь взял бутылку, и почти залпом выпил половину.
-Мне не стоило напоминать тебе об этом.
Я отвернулся. Сокол не знал всей правды, а я никому не рассказывал ее, опасаясь, что на мою мать падет тень позора. Но слухи все же просочились, Слава Всевышнему, что о главном так никто и не узнал. Степан – безумен, он просто сотрясает воздух. Я же повел себя, как слабак, позволив гневу захватить голову. Этот чокнутый урод все еще нужен мне, не стоит крушить все лишь потому, что пьяный ублюдок напомнил мне о матери.
Однако, в тот вечер, самообладание висело на тонкой нитке. Я повернулся к бледному партнеру.
-Ты поедешь и подпишешь все необходимые документы. И везде тебя будет сопровождать опытный психиатр. Еще один срыв, и я лично отправлю тебя на тот свет.
С этими словами, я вышел из комнаты. В глазах щипало, словно кто-то бросил туда горсть песка, а я сам больше походил на приведение, чем на человека. Эта стычка сказалась на душевном спокойствии гораздо серьезнее, чем я надеялся.
14
1998 год.
Рико.
Я пробирался из своей спальни в главную залу, стараясь оставаться в тени, ступая бесшумно, так, как когда-то меня учил отец. Сердце бешено клокотало где-то в горле от страха. Еще совсем маленькая, довольно слабая рука, уверенно сжимала пистолет. Мне было всего двенадцать лет, но я уже славился меткостью. Здесь, мальчики взрослеют гораздо раньше, чем в западном мире. Я был ребенком, но уже знал, что в жизни самое ценное – это доверие. В двенадцать я не доверял никому, кроме отца и матери. Это не раз спасало мою жизнь.
В тот момент я еще не знал того, что случилось. Детский мозг слишком прямолинейный и бесхитростный, чтобы понять все подлые хитросплетения взрослых планов обогащения и жажды мести.
Глубокой ночью мне не спалось. Так случалось, когда я ссорился с отцом. Ссорились мы редко, но в тот вечер, родитель вышел из себя. Было за что, если честно. Я был единственным ребенком одного из самых крупных наркоторговцев Колумбии, моя жизнь значила слишком много для родителей, а значит, что мое похищение было лишь вопросом времени. По крайней мере, именно так считал отец. Он не доверял многочисленной охране, считал, что главный защитник меня - я сам. Поэтому, я тренировался по четыре часа в сутки, чтобы в случае чего оказать достойный отпор. Знал наизусть карты нескольких городов и примыкающих к ним дорог. Имел доступ ко всем счетам отца, начиная с десяти лет, чтобы я мог спрятаться в любой точке мира, если мне удастся сбежать от своих похитителей. Андреа Гальего воспитывал сына, как равного себе взрослого, и лишь моя мама считала меня ребенком. Она пела мне колыбельные на ночь, жарила бунуэльос, которые сама называла не иначе, как пончиками, и постоянно целовала. Сейчас мне больно вспоминать о том, сколько раз я вырвался из объятий ее нежных рук, потому что по глупости считал себя взрослым. А взрослые мужчины не позволяют матерям их постоянно целовать. Глупый ребенок…Сейчас, я бы все отдал, лишь бы она вновь заключила меня в объятия, нежно шепча при этом на русском: мой сладкий мальчик.