Мир сузился до размера этой комнаты, до звука её дыхания, до блеска в её глазах и до осознания одной простой, непреложной истины: игра только началась. И на этот раз правила диктовала она.
Глава 9
Она изучила теорию по книгам. Его тело стало её главным практическим руководством
Мир теоретических знаний, почерпнутых из смелых фильмов и откровенной литературы, столкнулся с суровой, ошеломляющей реальностью плоти. Элис — Лиса — внезапно осознала пропасть между созерцанием и участием. Её тело, знакомое лишь с прикосновениями врачей и сухой, формальной гигиеной, а впоследствии — с её собственными одинокими открытиями, дрожало на пороге неизведанного.
Её поцелуйный опыт сводился к нескольким неловким, украдкой обменянным прикосновениям губ с другим таким же запуганным созданием в тенистых уголках закрытого пансиона. Это был язык, который она изучала лишь по книгам.
Когда Лайам притянул её к себе, его большие, тёплые ладони охватили её бёдра сквозь тонкую кожу шорт, и её мир сузился до ощущений. От него исходил запах — не парфюма, а чего-то более глубокого: тёплой кожи, чистого пота, лёгкого, смолистого оттенка хвои от мыла и мужественности, которую невозможно подделать. Она уткнулась лицом в изгиб его шеи, в этот безопасный, мощный угол, и её сознание поплыло, захлёстнутое шквалом сенсорной информации. Его сила, сдерживаемая и контролируемая, была и пугающей, и невероятно притягательной.
— Я хочу тебя потрогать, — прошептала она, и её голос прозвучал чужим, низким, полным решимости, которая рождалась из глубинного любопытства и зарождающегося голода.
Её пальцы, тонкие и обычно такие уверенные с иглой или кистью, дрожали, когда она опустила ладонь на выпуклость в его брюках. Через ткань она ощутила твёрдую, пульсирующую теплоту. Смелость подпитывалась его резким, сдавленным вдохом. Она нашла молнию, расстегнула её медленно, заставляя каждый зубец издавать отдельный, громкий щелчок в тишине комнаты. Затем её рука скользнула внутрь, сквозь мягкую ткань боксеров, и обхватила его.
Лайам аж качнулся назад, будто от удара. Его член был горячим, тяжёлым, живой сталью, обёрнутой в бархат. Прикосновение её прохладных, неуверенных пальцев было одновременно пыткой и благословением. Глаза его потемнели, зрачки расширились, поглощая весь свет.
— Снимай, — её приказ был скорее мольбой, дрожащей от предвкушения. — Всё. Я хочу видеть.
Она хотела сравнить теорию с практикой, картинки в её голове — с живым человеком. Лайам, которого трясло не меньше её, поспешно сбросил с себя рубашку, брюки, последние оковы ткани.
Он стоял перед ней во всей своей мужественной, неприукрашенной реальности. В свете приглушённых ламп его тело было полем битвы и триумфа — широкие плечи, рельефный пресс, шрамы от давно забытых приключений юности, и самое главное — его возбуждение, внушительное и прямое, свидетельство его желания к ней, к этой новой, незнакомой Элис.
— Ого, — выдохнула она, и в этом одном слове был и детский восторг, и почтительное удивление женщины.
Её стеснение испарилось, поглощённое жаждой исследования. Она встала с кровати и медленно обошла его по кругу, как художник, оценивающий натуру. Её взгляд был пристальным, аналитическим, лишённым ложной скромности.
Потом она коснулась его. Сначала кончиками пальцев, пробежавшись по напряжённым мышцам плеча. Затем — ладонью. Она положила её на грудь, чувствуя бешеный стук его сердца. Её прикосновения были смелыми, но наивными, и каждое из них заставляло его кожу гореть, а мускулы непроизвольно вздрагивать.
Для Лайама это медленное, методичное «издевательство» было невыносимым испытанием. Его терпение, которое он копил полгода, лопнуло, как перетянутая струна. С низким рычанием, в котором смешались торжество и нетерпение, он схватил её, поднял в воздухе (она легонько вскрикнула от неожиданности) и рухнул с ней на бархатное месиво подушек и простыней.
Про себя он строил планы. Он собирался быть нежным, терпеливым, осторожным. Хотел провести её через этот первый раз, как через священный ритуал, с бесконечным вниманием к каждому её вздоху, каждому наморщиванию лба. Но его планы разрушила она сама.
Словно плотина прорвалась. Вся её подавленная страсть, всё любопытство, вся энергия, копившаяся в заточении её прежней жизни, вырвалась наружу. Её губы нашли его с жадностью новообращённого. Её поцелуи были неистовыми, неумелыми, но полными такого огненного энтузиазма, что у него перехватило дыхание.