Теперь она вернулась, неся поднос. На нём дымились жареные куриные ножки с травами, салат из зелени и помидоров и кусок шоколадного торта, который Бернард, должно быть, припрятал для особых случаев. В другой руке она держала бутылку бордо и два бокала, зажатые пальцами.
— Ты ограбила мой погреб? — слабо поинтересовался Лайам, наблюдая, как она ловко, одной рукой, выдёргивает пробку.
— Позаимствовала, — невозмутимо поправила она, наливая вино. — В качестве компенсации за моральный ущерб и нервное потрясение.
Она уселась на край кровати, подобрав под себя ноги, и принялась за еду с аппетитом, которого он у неё никогда не видел. Она обгладывала куриную ножку, не обращая внимания на этикет, отламывала куски торта пальцами и запивала всё это большими глотками вина. Лайам смотрел на это пиршество с немым восхищением. Его бледная, едва прикасающаяся к еде мышь исчезла. Её место заняла жизнелюбивая, земная женщина с блестящими от удовольствия глазами.
— И всё это время, — медленно проговорил он, отпивая из своего бокала, который она ему протянула. — Всё это время ты жила так втайне... Как ты вообще раньше выживала?
Элис отложила кость, вытерла пальцы салфеткой и вздохнула. Этот вздох был полон такой старой, глубокой усталости, что Лайам почувствовал внезапный укол вины.
— Не выживала. Просто существовала. Мои родители…
Она покрутила бокал в руках, глядя на тёмно-рубиновую жидкость.
— Они были сыщиками высшей категории. Рылись в моих вещах, читали дневники, которые я прятала с изобретательностью шпиона. Однажды, лет в шестнадцать, я скопила карманные деньги — те, что давали на «мороженое и книги», — и купила в интернет-магазине нижнее белье. Черное, кружевное. Даже не надела — просто хотела иметь. Его нашли.
Она горько усмехнулась.
— Ты можешь представить сцену? Лаура Вандерлин, размахивающая крошечными кусочками чёрного кружева перед моим отцом, как вещественным доказательством моего морального падения. Мне устроили допрос с пристрастием, неделю не выпускали из комнаты, отключили интернет. А потом… Потом начался тотальный контроль. Каждый мой шаг, каждый звонок, каждая встреча с подругами… Их родителям звонили, чтобы те доложили, о чём мы говорили. Мне читали лекции о долге, чистоте, чести семьи. Они вбивали мне в голову, что любое проявление… интереса к чему-то, выходящему за рамки вышивки гербов, — это удел падших женщин. Я к семнадцати годам искренне считала себя испорченной. Порочной. Просто за мысли.
Лайам слушал, и его первоначальная лёгкость уступала место холодной, нарастающей ярости. Он представлял эту хрупкую, пытливую девочку, загнанную в угол ханжеством и страхом.
— А почему не стала носить то, что нравится, здесь? — спросил он тихо. — У тебя же была полная свобода. И деньги.
Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень той самой, старой неуверенности.
— Боялась. Боялась, что ты посмотришь на меня так же. Что увидишь в этой одежде только похоть и вульгарность. Что будешь считать меня… дешёвкой. Той самой «шалавой», которой меня годами пугали. Я примеряла всё перед зеркалом в своей комнате. Танцевала. Представляла всякое… А потом снимала и прятала в самый дальний ящик. А эти вещи…
Она кивнула на полки и плакаты.
— Это был мой побег. Статуэтки… Когда я впервые увидела подобные работы на сайте одной маленькой студии, я не могла оторваться. В них была не какая-то обыденная пошлость. В них была красота. Изнанка той благопристойности, которую от меня требовали. А эти мужчины на стенах…
Её губы тронула едва заметная улыбка.
— Я искала тех, кто был похож на тебя. Тёмные волосы, определённая линия плеч… Я представляла, как мы… будем вместе. Не просто как супруги, а как… любовники. Как будем гулять, смеяться, ужинать при свечах. Как ты будешь смотреть на меня не как на экспонат, а как на женщину.
Её слова висели в воздухе, тихие и оглушительные. Лайам почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.
— Полгода, — прошептал он с горьким сожалением. — Мы потеряли полгода. И всё из-за моего тупоумия. Из-за того, что я был слишком горд, слишком занят и слишком слеп, чтобы увидеть тебя. А ты тут, бедняжка, мучилась в одиночестве, думая, что я такой же ханжа, как твои родители. — Он потянулся и поймал её руку, прижал ладонь к своей щеке. — Если хочешь, можешь дать мне пощёчину. Только, пожалуйста, не сильно — я, кажется, и так на грани жизненных сил.
Она рассмеялась, и это был счастливый, свободный звук. Она высвободила руку и вместо пощёчины провела пальцами по его взъерошенным волосам, а затем ладонью по его спине, ощущая под кожей усталые, расслабленные мышцы.