— Я тебя вымотала, — сказала она с искренним сочувствием. — Я хотела быть… осторожнее. Но когда ты прикоснулся ко мне… я просто не смогла сдержаться. Ты уж прости. Отдохни сейчас. Я обещаю, пока ты не восстановишься… — она наклонилась, и её губы почти коснулись его уха, а голос стал низким, соблазнительным шёпотом, — я тебя не трону.
Лайам закатил глаза и беззвучно затрясся от смеха, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить собственный хриплый хохот. Его плечи ходили ходуном.
— Маньячка! — наконец выдохнул он, выныривая для глотка воздуха. — Настоящая, безбашенная маньячка!
Он посмотрел на неё, на её сияющие глаза, на разбросанную по комнате одежду, на пустую тарелку от торта, и чувство, которое подступило к горлу, было слишком огромным, чтобы его назвать.
— А я… — Он качнул головой. — Я был полнейшим, непроходимым, самодовольным идиотом.
В её взгляде не было упрёка. Было понимание. И прощение. И что-то ещё — тёплый, живой огонёк общего будущего, которое только что, в этой комнате, пахнущей сексом, жареной курицей и дорогим вином, начало обретать свои первые, шаткие, но невероятно прочные очертания.
Не сделки. Не договора. А будущего.
Глава 11
Они оплакивали «падение» своей дочери. Не понимая, что она не падала, а наконец встала с колен
Тот визит к Вандерлинам в их потускневшее, но всё ещё претенциозное гнездо вошёл в семейную хронику как «Суббота Ужаса». Скандал, который устроили сэр Реджинальд и Лаура, был эпичен по своим масштабам, сочности красок и моральному пафосу. Его отголоски, через прислугу, родственников и «доброжелательных» соседей, ещё несколько недель гуляли по гостиным их круга, обрастая всё новыми пикантными подробностями.
Шок начался с первого взгляда. Элис не просто изменилась — она осуществила тотальную, бесповоротную культурную диверсию против всего, что олицетворяли её родители.
Они ждали увидеть свою дочь — ту самую, в скромном платье пастельного оттенка, с волосами, убранными в тугой невинный пучок, в неизменных очках-черепашках, которые делали её лицо кротким и невыразительным. Их ждало нечто иное.
Дверь открыла Ирина, и на пороге возникла фигура, заставившая Лауру Вандерлин инстинктивно схватиться за брошь с фамильным сапфиром. Элис стояла в рваных, искусственно состаренных джинсах, которые сидели так низко и обтягивали так дерзко, что казалось чудом, как они вообще удерживаются на её бёдрах. Над ними вздымалась майка ядовито-фуксиевого цвета с принтом черепа в диадеме — подарок от Лайама из какой-то андеграундной галереи.
Но главным ударом было лицо.
Исчезли её старомодные очки. Вместо них на переносице покоились узкие стальные линзы в тонкой титановой оправе — хищные, геометрические, полностью меняющие геометрию её лица. Оно казалось уже, острее, взрослее. Глаза, искусно подведённые дымчатой подводкой, смотрели на родителей не робко, а с холодноватым, изучающим интересом. Её волосы, некогда залитые лаком, теперь были умышленно небрежными — густые каштановые волны падали на плечи, а несколько прядей выбивались из-за ушей, будто их только что трепал ветер.
И, как финальный аккорд этого диссонанса, на её левом предплечье красовалась татуировка — изящный, стилизованный чёрный папоротник, обвивающийся вокруг тонкой кости. К счастью для пуританских нервов её матери, она была временной — хной, держащейся пару недель. Но этого было достаточно.
Сэр Реджинальд побледнел, как полотно на стене за его спиной. Лаура издала звук, средний между хрипом и воплем.
— Элис… Дорогая моя… Что… Что на тебе? — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от рваных коленей джинсов.
— Одежда, мама, — прозвучал спокойный, ровный ответ. — Приветствую.
Лайам, стоявший за её спиной в своём безупречном тёмном костюме (он играл роль святого в этом маленьком спектакле), едва уловимо поджал губы, чтобы не рассмеяться. Контраст между ними был нарочитым и совершенным: он — воплощение респектабельного успеха, она — его дерзкая, непокорная тень.
Следующий час был мастер-классом по ханжеству и манипуляции. Чай в фарфоре с фамильным вензелем стоял нетронутым. Лаура рыдала, прижимая к глазам кружевной платок, и говорила о «падении», о «моральной пропасти», о «том, что подумают люди». Сэр Реджинальд, багровея, метал громовые проклятия в адрес Лайама, обвиняя его в том, что тот «втянул их невинную девочку в свой развратный, плебейский мир сомнительных клубов и баров» (новость о которых он, видимо, почерпнул из своего больного воображения).