— Наша девочка! Наша благовоспитанная, послушная девочка! — всхлипывала Лаура, словно Элис была не двадцатитрёхлетней женщиной, а потерявшимся ребёнком. — Ты превратил ее в… в какую-то шантрапу! Вульгарную, раскрашенную куклу! Развод! — её голос взвизгнул до истеричной октавы. — Немедленно! Мы не позволим тебя губить!
Элис слушала всё это с ледяным, почти антропологическим интересом. Она сидела, откинувшись в кресле, одна нога закинута на колено другой, демонстрируя потертый носок кед. Время от времени она обменивалась с Лайамом быстрым, едва заметным взглядом, в котором читалось скучающее веселье.
Когда пафосные обвинения достигли апогея и сэр Реджинальд уже грозился «найти рычаги», Лайам, наконец, вмешался. Его голос, тихий и ровный, перерезал истерику, как нож.
— Сэр Реджинальд, Лаура, — сказал он, делая паузу для эффекта. — Ваша дочь — моя законная жена. Её стиль, её времяпрепровождение и её тело — её личное дело. И моё. А не ваше. Вы продали мне её руку и свою фамилию, чтобы поправить дела. Сделка состоялась. Теперь отойдите от кассы.
Наступила мёртвая тишина, нарушаемая только астматическим посвистыванием сэра Реджинальда. Они смотрели на него, осознавая впервые всю бесполезность своего положения. Он был не просто зятем. Он был кредитором, хозяином их долгов и, как они теперь понимали, союзником этой новой, пугающей версии их дочери.
В машине, отъезжая от особняка Вандерлинов, Лайам отпустил сдержанный смешок, глядя на профиль Элис, освещенный неоновым светом города.
— Немного жёстко, не находишь? — сказал он, хотя в его голосе не было упрёка. — Мы могли бы начать с чего-то менее… радикального. С джинсов без дыр, например.
Элис повернулась к нему. В полумраке салона её глаза за новыми стёклами блестели, как у хищной птицы.
— Жёстко? — она повторила, и её губы растянулись в победоносной, безжалостной улыбке. — Ты не представляешь, Лайам, сколько лет я терпела. Годы притворства, годы их вздохов, их намёков, их контроля. Эти «беседы» о морали, когда мать рылась в моём белье. Эти проверки моих книг и журналов. — Она выдохнула, и в этом выдохе было два десятилетия подавленного гнева. — Эти джинсы я не просто купила рваными. Я сама дома дорабатывала их ножницами и наждачной бумагой. Специально. Чтобы они увидели. Чтобы они наконец поняли, что их кукла сломала клетку и вышла на волю. Пусть побесятся. Пусть поплачут. Они заслужили этот спектакль.
Она щёлкнула пальцами — быстрый, дерзкий жест, полный неповиновения.
— А теперь, — заявила она, её голос внезапно смягчился, стал игривым, — вези меня в тот итальянский ресторанчик у набережной. Тот, с гирляндами и видом на воду. Я хочу есть пасту карбонара, пить красное вино и смотреть, как ты смеёшься. А потом… — она придвинулась к нему ближе, и её пальцы легли на его запястье, — потом я покажу тебе, что ещё купила. Кое-что шёлковое. И зелёного цвета, как изумруд.
Лайам смотрел на неё — на это преображённое, сияющее существо рядом с ним, на эту смесь дерзкой девочки-бунтарки и чувственной женщины. Он думал о бледной, молчаливой тени, которая полгода назад въехала в его дом. Он думал о родителях, которые сейчас, наверное, лили в себя успокоительные настойки в своей гостиной, полной призраков былого величия.
И он понимал, что самая выгодная сделка в его жизни оказалась не той, которую он заключал с Реджинальдом Вандерлином. А той, которую он, сам того не зная, заключил с этой невероятной женщиной, когда не стал стучать в её дверь в тот вечер. Он прикупил не просто аристократическую жену. Он приобрёл ураган. И теперь этот ураган, улыбаясь, вёл его ужинать.
— Приказ есть приказ, — ухмыльнулся он, нажимая на газ.
«Роллс-Ройс» плавно тронулся, увозя их прочь от прошлого и прямо в гущу гремящего, сверкающего настоящего. В его машине пахло дорогой кожей, её духами с ноткой розы и сладким, всепоглощающим запахом свободы.
Конец.