Мальчик задумался. Такой неожиданный поворот заставил бы задуматься кого угодно. Наверняка даже того дядьку из Москвы. Но что, в самом деле, он — маленький и хилый, пусть даже и здоровый – мог бы предложить своему миру. Что сделать, что сказать, чтобы люди перестали быть равнодушными друг к другу? Чтобы больше заботились, чтобы не были злыми, не брали чужого, не говорили гадостей, и помогали тем, кто попал в беду? Как сделать, чтобы дети никогда не становились бездомными и сиротами, чтобы никто не голодал и не прозябал на улицах. И чтобы больше никто не прятался в Пустоте у Слуги, не гнил в серости под гнётом Палача…
– Я не знаю, что делать. Я готов, я хочу, но я — не знаю, – сдался наконец Володя.
– Ну значит не торопись. Поищи, подумай. В конце-концов, твоё путешествие ещё не окончилось. Кое-кто ещё хотел тебя увидеть.
– Кто?
– Скоро узнаешь, – сказал Шут, а пока — прими-ка вот это.
И с этими словами мужчина подал мальчику маленькую рюмочку с чем-то тёмным на дне. Густая жидкость пахла больницей.
Володя скривился и сомнением поглядел на Шута. Тот молча кивнул и пригладил усы.
Мальчик выпил. И тут же стена за занавесом отозвалась грохотом и дребезжанием стекла.
Кто-то ломился в дверь палаты — его палаты. Мерзкую зелень стен нельзя было спутать ни с чем. Кто-то большой и грозный маячил за матовым стеклом. И тщетно пытался отпереть дверь, перекосившуюся из-за отлетевшей верхней петли.
– Тебе пора, – тихо сказал Шут, и развернув Володю на табурете, легонько толкнул в сторону сцены.
В тот же миг пространство Зала Воспоминаний сжалось до размеров одноместной палаты. Стены сжались гармошкой, столы и стулья втянулись в пол, опали алые занавеси, со звоном исчезла витрина с бутылками, а барная стойка приняла облик больничной кровати и неприятно лягнула мальчика в спину, отчего тот чуть не упал. Миг - и тёмный новенький паркет стал облезлым и выцветшим линолеумом, неприятно холодившим босые ноги.
С последним ударом в дверь реальность воцарилась окончательно. Володю окутал мрак позднего вечера, запах больницы и неприятный зуд по всему телу. Щипала свежая ранка от укола и новый нарыв под лопаткой.
Дверь с грохотом отворилась, повиснув на одной петле и предательски треща.
На пороге, в призрачном свете дежурной лампы, стоял сухопарый санитар.
– Степнов ты?
– Володя молча кивнул.
– А с дверью что?
– Сломалась, наверное.
Санитар почесал затылок.
– Ладно. Это не моё дело. Собирай вещи и пошли.
– Все? – испуганно спросил мальчик.
– Ну, кроме тех, что не твои. Давай быстрее, у меня смена заканчивается.
Глава 11
Прохор Свиридович был уважаемым человеком. Ударник социалистического труда, почётный житель города N, в прошлом — усыпанный шрамами и медалями фронтовик. Его портрет висел в краеведческом музее и часто мелькал в местной прессе, освещающей крупные события в жизни города, такие как открытие новой булочной или когда прошлым летом загорелась баня, унесшая жизнь пьяного сторожа.
Казалось бы, при чём тут Прохор Свиридович? А всё при том, что он был старейшим жителем этой местности. Ещё и местности никакой не было — только три барака, да подвода с досками для четвёртого, А Прохор Свиридович — уже был. Он вспахивал окрестные поля и мостил над грязью и топью деревянные тротуары, возглавлял сельсовет, и местную ячейку Партии, добивался вместе со всеми проведения в город телефона и лично ответил на первый чисто символический звонок с «большой земли».
Неизменно лишь его крепким рукам доверяли ножницы, чтобы перерезать ленточку на открытии нового здания или железнодорожной станции. Случись в городе какое происшествие — первый вопрос был не «кто виноват» и не «что делать», а «что скажет Прохор Свиридович».
В смутные времена после распада Советского Союза, когда магазины опустели, а мелкие чинуши спешно разворовывали всё, что только можно было разворовать перед бегством, Прохор Свиридович — уже в летах – временно исполнял обязанности градоначальника. И сохранил некое подобие СССР в своей вотчине аж до 95 года. Затем, естественно, старика списали, в награду за добросовестный труд одарив его всеми возможными благами и почётными титулами.