Все новые начальники города, гнущие свою линию как им вздумается, и сменяющие друг друга быстрее, чем узоры в калейдоскопе, так или иначе считались с мнением Прохора Свиридовича, который не пожелал спокойно отсиживаться на пенсии, а обивал пороги всех известных инстанций, едва замечал в городе какую-то гниль и непотребства. Своей активной деятельностью несгибаемый старик снискал уважение у сограждан и внимание областных СМИ.
Иными словами, забвение Проходу Свиридовичу не грозило. И пусть в своём преклонном возрасте он больше походил на символ утраченной эпохи и никакие его действия не тормозили разруху и развал во всех аспектах жизни, в сердце каждого жителя города N навеки хранился образ этого несгибаемого старика из глубинки. Старика, который четырёх лет отроду кидался снежками по вагонам Колчаковского поезда близ станции Тайга. Старика, у которого одним дождливым ноябрьским вечером сделалось плохо с сердцем и который уже ехал в знакомой санитарной машине по разбитым дорогам города, в фундамент которого он заложил свою жизнь.
11.1
Уже к утру все полы бывшей Володиной палаты были начисто отдраены, стены и потолок — очищены от топорщащейся краски. Окна были отмыты с применением запрещённых в быту химических очистителей. Шаткая дверь была наскоро отремонтирована, на многострадальный патрон люстры был навешен всего чуть-чуть треснутый плафон и вкручена новая энергосберегающая лампочка, выданная со склада под три расписки.
Кровать перестелили и пододвинули к окну, тумбочку заменили на менее расхлябанную, а позорный трёхногий табурет отнесли тайными тропами на пятый этаж и бросили в коридоре, среди его многострадальных братьев.
Одноместная палата с видом на морг была готова к приёму почётного жителя города N.
– А ширму куда девать? – угрюмо спросил санитар.
– Ах, дьявол… Ширма же ещё, – Аркадий Карлович почесал затылок, – Ширма может пригодиться. А получше у нас нигде не завалялось?
– В родильном отделении - новая. Только нам строго-настрого запретили её брать.
– Кто это, я стесняюсь спросить, запретил? – сурово зыркнул на санитара главврач.
– Светлана Викторовна.
– Л-лааааааадно, – Аркадий Карлович промокнул лоб несвежим носовым платком, – Пусть эта стоит. Авось Прохору, с его сердечным ритмом, будет не до этого.
Аркадий Карлович, вступавший в свою должность в самом расцвете партийной деятельности Прохора Свиридовича, относился к нему с пиететом. Он уже почти смирился с закатом своей карьеры, и не хотел ко всему прочему подпортить себе репутацию ещё и в узких кругах. Прохор Свиридович в свои девяносто с гаком был неумолим и разносил в пух и прах любые проявления халатности и недобросовестной работы. Даже в таких мелочах как грязная дырявая ширма.
Но напрасно старался Аркадий Карлович. Под монастырь его подвела вовсе не ширма, хотя и та сыграла свою маленькую роль, наряду с множеством прочих мелочей.
Едва изможденный старик, доставленный утром в беспамятстве, отошел от капельницы и кинул случайный мутный взгляд на дверь палаты, как его боевой дух вновь воспрял.
На пороге стояла привлекательная девушка с очень испуганным лицом. В руках у нее была шоколадка, коробка с карандашами и папка с бумагами, а в глазах - явное удивление, словно она ожидала здесь увидеть кого-то другого.
Прохор Свиридович, от чьего внимания не могла скрыться ни малейшая мелочь, быстро оценил ситуацию.
- Вы к кому, милочка?
Девушка вздрогнула, замотала головой и пролепетала бессвязно:
- Я - нет, я дверью ошиблась, извините.
И пулей вылетела вон.
Тогда, выдернув из вены опустевший катетер и запахнувшись в трофейный махровый халат, привезенный из оккупированного Берлина, старик обошел свои скромно-вычурные апартаменты, по ходу сопоставляя между собой драную ширму, ржавые решетки, жидкую кашу с неимоверно огромным квадратиком масла плошке на тумбочке, сиротливую герань в надтреснутом горшке и подозрительно чистый плафон люстры. При более тщательном осмотре - под подоконником, за батареей, куда не пролезла толстая сестринская рука с влажной тряпкой, Прохор Свиридович обнаружил нечто интересное, что заставило его немедля отправиться на поиски этого "сопляка" - так фронтовик окрестил Аркадия Павловича, бывшего всего на тридцать лет его младше.