Он тихонько отодвинулся от нее вместе с креслом; она посмотрела на него смущенным взглядом. Он встал, отошел к окну и что-то обдумывал.
— Знаете что, Зоя Федоровна! — сказал он наконец. — Ведь вам хочется, чтоб он понял вашу месть, то есть понял, что это дело ваших рук?
— Да, да, да!
— Ну, так видите: судьба Ползикова в нашей газете давно решена. Он нам не нужен. Он стал водянист, скучен, не работает, а делает все спустя рукава, с пьяных глаз. Имя его, некогда привлекавшее читателей, превратилось в тряпку. Но предполагалось, что он проработает еще около года, а там так или иначе его сплавят. Таким образом, разница будет только на один год, разница несущественная, как я думаю… Ну что ж, извольте, я постараюсь…
— Вы это сделаете?
Она бросилась к нему и стала крепко жать его руку.
— Знаете, я никогда не думала, никогда не думала, что вы такой благородный человек. Просто удивительно! У-ди-ви-тель-но!..
Матрешкин как-то неопределенно улыбался, скорее насмешливо, чем весело. Он стал торопиться.
— Что же вы так скоро? Посидите! — с искренним чувством промолвила Зоя Федоровна. — Я так расстроена, так потрясена… Посидите, Михаил Александрыч!.. Мне просто страшно одной оставаться…
— Не могу, не могу! Меня оторвали прямо от дела, и очень спешного… Ей-богу, я думал, что вы сломали ногу, а оказалось…
— Неужели вы думаете, что сломать ногу хуже, чем получить такое оскорбление?
— Наверное хуже. Если бы вы сломали ногу, то лежали бы в постели и стонали, а теперь очень мило принимаете гостя… Даже любезнее, чем он ожидал!.. До свидания.
Матрешкин двусмысленно улыбнулся и, поклонившись, вышел в переднюю.
— Грубиян! — сказала ему вслед Зоя Федоровна и ответила ему такой же улыбкой.
Через две минуты после того, как ушел Матрешкин, в передней опять раздался звонок. Какой-то субъект в порыжевшем от времени пальто, с подвязанной носовым платком щекой, стонущий слабеньким голосом спрашивал, здесь ли зубной врач.
— Здесь, здесь! — ответила кухарка.
— А дорого берут? — осведомился субъект.
— Не знаю, спросите у самих!..
— Ох! — простонал субъект.
Зоя Федоровна слышала этот разговор и на минуту мысленно остановилась над вопросом: «В состоянии ли она принять пациента после такой нравственной встряски?» Ей казалось это как-то удивительно неподходящим к ее настроению, даже оскорбительным. Но вспомнив, что ее планы насчет лучшего будущего позорно разбиты, она подумала: «А хлеб зарабатывать все-таки нужно, несмотря ни на что!»
— Скажите, что здесь не торгуются… Сколько может, столько и заплатит! — заявила она кухарке.
Через минуту вошел в комнату субъект, у которого, если бы даже у него щека не была подвязана носовым платком, на лице было написано, что ничего на свете он так не желает, как того, чтоб ему вырвали зуб.
VIII
Прошло четыре дня после того, как Рачеев был у Баклановых.
Он возвратился домой часов около двенадцати ночи. Его заинтересовало какое-то литературное чтение в одном общественном зале, где он мог видеть литераторов, художников и артистов. Читали в общем скверно, но аплодировали много. Публика ходит на такие вечера не для того, чтобы слушать, а чтобы видеть наружность чтецов. Все были люди с именами, и он пошел за тем же.
Едва он вошел в подъезд гостиницы, как дверь за ним опять отворилась и вошла какяя-то девушка в простой драповой кофточке, в шерстяном платке. Он непроизвольно обернулся и узнал горничную Баклановых. Это его поразило.
— Вы ко мне, должно быть? — спросил он.
— К вам. От барыни… — отвечала горничная. Щеки ее раскраснелись от холода; она тяжело дышала от быстрой ходьбы.
— А что?
— Да с барином что-то неладно… Сейчас приключилось…
— Что такое? Заболел?
— Заболели… Доктор теперь там. Сказал — нехорошо, говорит… Они, говорит, переработались… Да вот записка от барыни…
Рачеев схватил записку. Это был клочок бумаги, сложенный втрое, без конверта. Катерина Сергеевна писала карандашом:
«Дмитрий Петрович! Ради бога сейчас приезжайте! С Колей творится ужасное. Я потеряла голову. Доктор сказал: переутомление. Я в отчаянии. Я во всем виновата и кляну себя! Не медлите ни минуты. Е. Бакланова».
Дмитрий Петрович к себе не поднялся.
— Едемте! — сказал он горничной.