Отец все говорил и говорил. О том, как год назад ездил на аттестацию Олиного института в Харьков. Как насмотрелся на их студентов-дневников и познакомился с Олиным деканом. Как видел Олино фото за стеклом с кубками и грамотами в коворкинге — итог прошлогодних соревнований по стометровке с препятствиями. Как по-прежнему считает ее выбор блажью, несмотря ни на что. Блажью высшей, в которой ее собственное идеализирование профессии оказывается важнее реалий, с которыми ей предстоит столкнуться. И что однажды ей придется сломать себя, чтобы жить и работать там, где она хочет.
А Оля отвечала — на равных — что только ей самой принимать решения. И что слушая их советы, она самостоятельно признает или не признает их руководством к действию. Не бывает одной схемы поведения для человека. Каждую минуту он может изменяться или изменять себе. И реалии ее профессии знакомы ей отнюдь не понаслышке. Это они столкнулись с огнем только тогда, когда Ди едва не погибла. Она, пусть и из диспетчерского пункта, знает об огне столько, сколько не знает ни один человек в мамином театре или в папином университете.
«Ты уже доказала все, что могла! — возмущалась Влада, по привычке то и дело срываясь на высокие ноты, но сейчас Олей это воспринималось иначе, чем в семнадцать. — Доказала всем, что можешь достигнуть всего сама! И ты уже сейчас столько всего знаешь и умеешь! Но позволь и нам хоть немного побыть родителями, которые просто хотят помочь своему ребенку!»
Оля, сцепив зубы, терпела ее заламывание рук и театральные жесты, зная, что по-другому Влада не умеет. Актерство в ней сильнее всех прочих талантов. Но сейчас оно в кои-то веки подкрепляло искреннюю просьбу. Ее настоящее и сильное желание.
Обнажая собственные страхи, тоже становишься чуть сильнее. И Оля отвечала, не стремясь уколоть или обидеть, но лишь желая высказать то, что все еще продолжало бродить в ней:
«Даже если я и доказывала, то не вам, а себе! А сейчас уже нет. Сейчас у меня преддипломная практика и помощь, которой я радовалась бы на первом курсе, теперь не актуальна. Я оперилась уже! И слушать упреки… попытки манипулировать…»
«Иллюзии, что тобой можно хоть как-то манипулировать, поверь, развеялись давно», — буркнул отец со своего стула.
К чаю ключ от бабушкиного дома по-прежнему лежал на белоснежной скатерти стола, хотя от его продажи, кажется, почти уже отказались. А Оля отстаивала свое право жить самостоятельно на Троещине. Но и мать утверждала собственное право на покупку жилья для ребенка, который везде на птичьих правах.
«В конце концов, никто не может запретить мне оформить квартиру на твое имя!» — восклицала Влада.
«А повзрослеешь — оценишь! — авторитетно заявлял Борис Васильевич, уже хорошо поддатый любимым грузинским коньяком. И тут же мрачно добавлял: — Где еще найдешь ребенка, который отказывается от собственной жилплощади, Владушка?»
И бороться с ними не было никакой возможности. Да уже и не хотелось бороться. Отвоевалась.
Они ничего не решили, но в свою квартиру на Левобережье у черта на рогах Оля уезжала одновременно взвинченной и в чем-то успокоившейся. Если топор войны закопан, то какая разница, что там будет дальше. Дальше ведь просто жизнь.
А ночью она просто отрубилась, не в силах больше не спать. Сутками почти без сна, но среди бередящих душу звонков Дениса, методично пытавшегося до нее достучаться с некоторыми интервалами. Если и было что-то хорошее в ее переезде — лишь то, что она, выбравшись из своей скорлупы, все же умудрилась спрятаться от Басаргина. В том, что он приезжал на своем глянцевом выдраенном Тигуане по ее старому адресу, она почему-то не сомневалась. И чувствовала себя затравленным зайцем, петляющим по лесу, неизвестно от чего и зачем прячась.
Но пришел рассвет. И этот рассвет она, не знавшая, как смотреть Денису в глаза, встречала за чашкой кофе и составлением тактического плана на день с тем, чтобы отсрочить составление стратегии на последующую жизнь.
Сегодня, Оля понимала это очень четко, ей лучше его избегать. Максимально, насколько позволят обстоятельства. Чего он может от нее хотеть, она слабо себе представляла, но все же прекрасно сознавала, что объяснений Дэн потребует в любом случае.
А ей надо подумать.
Ей очень надо подумать.
И пора уже что-то менять.
Купив билет на поезд до Харькова, все так же, за чашкой кофе в рассветных сумерках, Оля тяжело вздохнула и ушла собираться, внушая себе, что она и правда петляющий заяц. Конечно, заяц, кто же еще?
Только вот заяц попался уже в раздевалке, где оставлял свою куртку, напоровшись на начальника отделения лейтенанта Басаргина.