А лучше на двадцать процентов. Тогда я даже буду ощущать себя хрупкой.
Мне пришлось потратить минут десять, чтобы выбраться из постели. Когда же я наконец встала на пол, то едва не задушила себя, наступив на подол рубашки, при этом ворот задрался и впился мне в шею.
Я довольно долго кашляла, даже Кейт начала беспокойно шевелиться.
«Господи, лапочка, только не просыпайся! — взмолилась я мысленно. — Не плачь. Не надо. Все будет прекрасно. Я верну гебе папочку. Увидишь. А пока полежи здесь».
Случилось чудо: она успокоилась и продолжала спать. Я на цыпочках вышла из темной комнаты и спустилась по лестнице. Обширный подол развевался вокруг моих ног. Телефон находился в холле, который освещался только уличным фонарем рядом с домом. Я начала набирать номер своей квартиры в Лондоне. Звуки набора эхом разнеслись по холлу. В спящем доме они напоминали пулеметную стрельбу.
«Господи, — подумала я, — не хватает только, чтобы Маклоглины, живущие через три дома, пожаловались на шум».
После пары щелчков телефон соединился с квартирой в Лондоне за четыреста миль от Дублина. Я дала ему прозвонить сотню раз. А может, тысячу. Он звонил и звонил в пустой, холодной, темной квартире. Я представила себе этот звонящий телефон рядом с кроватью, на которой никто не спал, и тени от незашторенных окон на полу. Незашторенных потому, что некому задернуть шторы.
И тем не менее я позволяла ему звенеть и звенеть. Надежда медленно покидала меня.
Джеймс не отвечал.
Потому что Джеймса в квартире не было.
Он был в другой квартире. В другой постели.
С другой женщиной.
Безумием было с моей стороны думать, что я смогу вернуть его только потому, что мне хотелось, чтобы он вернулся. Наверное, я спятила, забыв, что он живет с другой женщиной. Что он меня бросил. Боже милостивый, он ведь сказал, что любит другую.
Постепенно я приходила в себя.
Наверное, любой пристойный психиатр сказал бы, что шок от предательства Джеймса был чересчур сильным, чтобы я могла его переварить. Мне было легче представлять, будто ничего не случилось; казалось, если я сделаю вид, что все в порядке, то так оно и будет.
Я села на пол в холодном, темном холле. Сердце, бившееся как птица в клетке, постепенно успокоилось. Руки перестали трястись. Голова обрела способность соображать.
Ни в какой Лондон я утром не поеду.
Теперь я буду жить здесь. По крайней мере, пока.
Я чувствовала себя разбитой и страшно несчастной. После воодушевления, охватившего меня, когда я решила, что могу поговорить с Джеймсом и все уладить, на меня напала такая тоска, какой мне никогда не приходилось испытывать. Тоска величиной с континент. Глубокая, как Атлантический океан. Пустая, как головка Хелен.
Ноги начали замерзать. Нужно было вернуться в постель. Но хотя я чувствовала себя такой усталой, будто мне тысяча лет, я знала, что заснуть мне не удастся. Никогда. Боль от утраты была чересчур велика. А мне отчаянно хотелось заснуть: ведь во сне я перестану ощущать боль.
Как же я жалела, что наша мать не невротик, что она не держит в аптечке в ванной комнате кучу снотворных таблеток, валиума и антидепрессантов. Все было с точностью до наоборот. Она считала нас кандидатами для клиники Бетти Форд, если мы просили пару таблеток парацетамола в случае ангины — больного живота — сломанной ноги — прободной язвы.
— Терпи, — говорила мама, — вспомни о мучениях распятого Христа.
Или:
— Что бы вы делали, если бы не придумали лекарство от боли?
На что она вполне могла полнить такой ответ:
— Распятие на кресте — просто прогулка на скачки в сравнении с этой болью в ухе.
Или:
— Готова до скончания века жариться на сковородке в аду, если только ты избавишь меня от зубной боли.
После этого становилось ясно, что лекарствами у моей маман не разживешься, хотя шансы и с самого начала были невелики. Богохульство мама считала одним из самых тяжких грехов.
Как бы мне хотелось, чтобы моя сестренка Анна до сих пор торговала наркотиками! Чего бы я только не дала сейчас за хорошую дозу.
А так — даже достать в этом доме что-нибудь выпить было весьма проблематично. Мои родители пили мало. И почти не держали алкоголя в доме. Не то чтобы они придерживались такой политики — просто их вынудили обстоятельства.