— Клэр, ну как ты?
— Прекрасно, — слегка улыбнулась я. Вежливо, должна вам доложить. — Входи, пожалуйста.
Он вошел, и меня от волнения едва не стошнило. Одно дело болтать по телефону, но куда тяжелее встретиться лицом к лицу. Но так или иначе, я должна вести себя как взрослый человек. Прошли те денечки, когда можно было запереться в спальне и нареветься от души.
Джеймс и сам не выглядел слишком счастливым. Что ж, пусть он больше меня не любит, но ничто человеческое ему не чуждо. По крайней мере, я так считала. Так что и на него эта встреча должна действовать.
Но я знала Джеймса. Его апломб вернется, не успеешь глазом моргнуть.
— Давай твою куртку, — вежливо предложила я, как будто он был незнакомцем, зашедшим предложить мне новую отопительную систему.
— Да, конечно, — неохотно согласился Джеймс, снял куртку и протянул мне, изо всех сил стараясь при этом не коснуться моей руки.
Он с тоской посмотрел на куртку, как будто видел ее в последний раз и хотел запомнить все детали.
Чего он боялся?
Я не собиралась красть эту проклятую куртку. Да в ней и не было ничего хорошего.
— Я повешу ее в шкаф, — сообщила я, и в первый раз наши глаза встретились.
Джеймс бегло осмотрел меня и сказал:
— Неплохо выглядишь, Клэр.
Произнес он эти слова с энтузиазмом похоронных дел мастера, обращенным к человеку, который, несмотря ни на что, выжил в тяжелой автокатастрофе.
— Да, — кивнул он с некоторым изумлением, — ты действительно выглядишь очень хорошо.
— Почему бы и нет? — Я улыбнулась с достоинством и иронией — во всяком случае, мне хотелось так думать.
Я хотела, чтобы Джеймс понял, что, хотя он перестал меня любить и унизил, я, как разумное существо, это переживу.
Поверить невозможно, что я оказалась на такое способна. Я была очень собой довольна. Хотя, видит бог, я вовсе не была спокойной, а просто чертовски здорово притворялась.
Однако Джеймс не нашел в ситуации ничего смешного и холодно взглянул на меня.
Несчастный ублюдок!
Уж если я решила попытаться быть покладистой и цивилизованной, уж он-то наверняка мог бы последовать моему примеру. Ведь, в конечном итоге, что он теряет?
Впрочем, кто знает, может, он заготовил великолепную речь о том. что я все переживу, что он недостаточно хорош для меня, что мы вообще мало подходили друг другу, что мне без него будет лучше. И расстроился, что я не дала ему повода произнести эту речь. Может, он долго стоял перед зеркалом в своем номере (с душем, кофеваркой, старым телевизором и утренними ссорами под окнами) и практиковался, как он обнимет меня и станет уговаривать прерывающимся голосом, что, хотя я очень хороший человек, он меня не любит.
Мы немного постояли в холле, причем Джеймс выглядел так, будто всю его семью вырезали одним ударом мачете. У меня, наверное, вид был не лучше. Напряжение нарастало.
— Пойдем в столовую, — предложила я, беря бразды в свои руки: иначе мы могли простоять так весь день. — Там нам не помешают, к тому же там есть стол, на котором мы сможем разложить все бумаги.
Он мрачно кивнул и последовал за мной в столовую.
Там нас ждала Кейт.
Она лежала в корзинке и выглядела прелестно.
Я взяла ее на руки и прижала ее личико к своему.
— Это Кейт, — просто сказала я.
Джеймс смотрел на нас, то открывая, то закрывая рот. Он напомнил мне золотую рыбку. Бледную и серьезную золотую рыбку.
— Она… такая большая, — наконец промямлил он. — Так выросла.
— Дети растут, — величественно произнесла я.
Подтекст был следующим: «Если бы ты, подлец, не слинял, ты бы мог наблюдать, как она растет». Но я ничего не сказала. Не было нужды. Он и сам знал, если судить по его смущенному лицу.
— Ее зовут Кейт? — спросил Джеймс.
Волна гнева, охватившая меня, была такой мощной, что я с трудом сдержалась, чтобы не прибить его.
Он даже не узнал, как я назвала дочь.
— В честь Кейт Буш? — спросил Джеймс.
Он имел в виду певицу, которую я любила. Но мне в голову бы не пришло назвать дочку в ее честь.
— Да, — с горечью сказала я. — В честь Кейт Буш.
Не стану я объяснять ему настоящую причину. Слишком много чести!
— Эй! — воскликнул он. Мысль, судя по всему, посетила его внезапно. — Можно ее подержать? — Если бы не обстоятельства, можно было бы заподозрить его в энтузиазме.
Мне хотелось закричать: «Разумеется, ты можешь ее подержать! Она ждала два месяца, чтобы ты ее подержал. Ты же ее ОТЕЦ, пропади ты пропадом!» Но я сдержалась.
Я чувствовала себя предательницей. Матерью времен Третьей мировой войны, которая вынуждена продать свою дочь богатому гринго. Но я передала девочку ему.