— Похоже?
— Очень. А как Армстронг вы можете?
Борщов набычился, вытаращил глаза, завопил сиплым голосом:
— Сен-луи! Ла-ла-ла-ла! Афидерзейн! Ла-ла-ла-ла-ла!
В стену постучали:
— Катюша, выключи, пожалуйста, радио!
Катя улыбнулась, прошептала:
— Склочники. Дормидонт, а как Нани Брегвадзе можете?
— Нет, — шепотом ответил Борщов.
— А я могу… — Катя тихо запела: — Отвори потихоньку калитку…
Борщов подтянул басом.
За окном старого города расходился предрассветный туман, и башни старого монастыря казались огромными парусниками.
В царившем в комнате полумраке лица лежавших на тахте Борщова и Кати были едва различимы. Борщов лежал с краю, курил, положив на грудь поверх одеяла пепельницу.
— Дормидонт, у вас было много женщин?
Борщов покосился на Катю, вздохнул:
— Ни одной.
— А у меня никого. Я знала, что вас встречу. — Она вспыхнула.
— Ты чего? Ты что — плачешь?
Катя тихо ответила:
— Нет… это я так… соринка в глаз попала…
Борщов вздохнул:
— Плачешь… — Он вылез из-под одеяла. — Где у нас мед-то был?
— На подоконнике…
Борщов — в трусах и майке — прошел по комнате, взял с подоконника банку, достал из буфета ложку, присел на тахту, зачерпнул мед ложкой.
— На. Съешь ложечку… — предложил он.
— Спасибо. Не хочется что-то…
— Ешь. Он успокаивает.
Катя покачала головой. Борщов вздохнул, слизнул с ложки мед, поморщился:
— Ты чего-нибудь в него добавляла?
— Нет…
Борщов понюхал мед:
— Керосином вроде отдает…
Катя посмотрела на этикетку, ужаснулась:
— Дормидонт! Это же мастика! Мастика для пола!
— Тьфу! — Борщов сплюнул. — То-то я смотрю…
Он поставил банку на пол, залез под одеяло.
— Так же отравиться можно, глупенький…
— Ну да… у меня желудок луженый, ко всему привык! Он взял окурок, прикурил, пустил дым в потолок. Катя смотрела на него, улыбалась.
— Дормидонт, а у вас ямочки на щеках…
— Где?
— Вот… и вот… как у малыша…
Борщов провел рукой по щеке, проверил.
— Дормидонт… — Катя замолчала.
— Аюшки?
— А меня в Африку… в Гвинею посылают… Там наши новый госпиталь открыли…
— Ну?
— А теперь я не знаю — ехать мне или нет? — тихо сказала Катя.
Они помолчали, Борщов посмотрел на часы:
— Мать честная! Ко мне же тетка приезжает! В четыре часа! — Он вскочил, стал торопливо одеваться. — И как я забыл! Надо же!
Катя сказала:
— Дормидонт, а хотите, сегодня и дядю Колю с собой возьмем?
— Куда?
— На паруснике кататься. Он там и порыбачить сможет.
Борщов озабоченно спросил:
— Сегодня у нас что?.. Четверг?
— Да.
— Вот ексель-моксель! Совсем забыл! Сегодня летучка у нас!
— Это же ненадолго…
— У нас долго… до ночи…
Он застегнул пиджак, подошел к тахте, постоял, подумал, целовать Катю на прощанье или нет. Протянул руку:
— Ну пока. Я тебе звякну…
Маленькая девочка с большим бантом, чем-то похожая на Катю, старательно читала стихотворение:
— Идет бычок, качается, вздыхает на ходу, ой досточка кончается, сейчас я упаду…
Огромная косая сажень в плечах, ефрейтор сидел на тахте. Борщов курил у окна, выпуская дым в форточку. Сияющий Коля складывал в чемодан свои вещи.
— Молодец, Леночка! Теперь про мячик.
— Наша Таня громко плачет — уронила в речку мячик. Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч…
Коля сиял:
— Вся в меня… — Он застегнул молнию на чемодане, поставил его на пол. — Присядем на дорожку.
Сел на чемодан, посадил дочь на колени. Борщов присел на подоконник.
— Встали! — Коля взял в одну руку чемодан, в другую — дочь. — Гоу хоум, лягушата!
Он засеменил к двери.
— До свидания, товарищ, — сказал ефрейтор Борщову и пошел за отцом.
В дверях Коля остановился, передал чемодан с дочерью сыну.
— Идите, я догоню, — Он вернулся к Борщову. — Спасибо тебе, Афанасий!
Он припал лысой головой к груди Борщова.
— Может, еще поживешь? — глухо спросил Борщов.
— Что ты?! Семья — ячейка общества! — Он засеменил к двери, оглянулся: — Она мне спиннинг купила! Со стопором. — И вышел из комнаты.
Борщов постоял, подошел к телевизору. Включил его.
По телевизору передавали урок английского языка. Строгая женщина в очках учила правильно произносить дифтонги.