— Что-о? — все трое замерли, вытаращив глаза…
«Полковнику Верченко Н. Г. от зав. детским садом № 83 Трошкина Е. И. Заявление…
…Иду раскрываться. Дольше обманывать этих людей я не имею права. Если что случится, прошу никого не винить», — писал Трошкин за столом в кабинете Мальцева.
— Сколько у меня было? — спрашивал сам себя Али-Баба, расхаживая по профессорской спальне. — Один год, — он поднял палец. — Сколько за побег дадут? Три! — он поднял еще три пальца. — Сколько за детский сад и за квартиру? Ну, пускай десять! — Пальцев уже не хватило. — Сколько всего будет?
— Четырнадцать, — сипло сказал Хмырь.
— И что вы думаете, я из-за каких-то паршивых четырнадцати лет эту гадюку терпеть буду? Которая старушку в колодец положила? Вы как хотите, а я иду в милицию, да?
— Да, — сказал Хмырь, — иди, тебя он не тронет.
— А вы? А вы, значит, так и будете бояться его до самой смерти?..
— Вась, а Вась, — с уважением сказал Косой, почувствовав в Али-Бабе новое начальство, — а я давеча ему говорю: у меня насморк, а он…
— Да хватит тебе, надоел ты со своим насморком! — Хмырь оглянулся на дверь и пальцами поманил к себе товарищей…
Трошкин скатал свое заявление в трубочку и сунул его в стакан с карандашами. Встал и решительно зашагал из кабинета.
Он раскрыл дверь в спальню, но там было пусто.
— Эй, где вы? — позвал Трошкин.
— Здеся! — отозвался с веранды голос Косого.
Косой, Хмырь и Али-Баба сидели на корточках, держа в руках конец ковровой дорожки, идущей к двери.
— Что это с вами? — спросил, войдя, Трошкин.
— Ковер чистить будем, — сказал Али-Баба.
— Ладно… вот что, товарищи. Финита ля комедия… прежде всего, снимем это, — Трошкин взялся рукой за челку и дернул вверх — раз! Парик не поддался — спец-клей был на уровне. Тогда Трошкин дернул посильнее. — Два!
— Три! — неожиданно скомандовал Али-Баба, и троица дружно дернула дорожку на себя. Ноги у Трошкина поехали, он взмахнул руками и грохнулся на пол.
Евгений Иванович Трошкин лежал на полу, закатанный в ковер, — так, что торчала только голова с одной стороны и подметки сапог — с другой. Во рту его был кляп, сделанный из новогоднего подарка.
Хмырь, Косой и Али-Баба, развалясь в креслах, курили профессорские сигары, отдыхали, наслаждаясь определенностью положения. А за окном начинался первый день нового года.
— Вот отсижу срок, и — все! Завяжу! — сказал Косой. — На работу устроюсь…
— Кем? — усмехнулся Хмырь. — В родном колхозе сторожем?
— Зачем сторожем? — Косой совсем не обиделся. — Могу дорожным рабочим. Мостовую класть я умею. Или переводчиком английским.
— Ну, понесем! — сказал Хмырь.
— Сейчас, — лениво отозвался Косой.
— Ай-ай-ай! — зацокал языком Али-Баба. — А если б мы еще и шапку принесли. Доцент кто? Жулик. Жуликов много, а шапка одна.
— Да, — сказал Хмырь, — за шлем бы нам срок сбавили. И куда он его дел — все вроде обошли…
— У-у! Жулик! — Косой легонько и боязливо потолкал Трошкина ногой. — Я тебе говорил: у меня насморк. А ты: пасть, пасть… Нырять заставлял в такую холодину…
— Когда это он тебя заставлял нырять? — спросил Хмырь.
— А когда нас брали… помнишь, пришел: «Я рыбу на дне положил, а ты ныряй»… А мороз был градусов тридцать…
— Постой, постой, — насторожился Хмырь, — чего он тогда про рыбу-то говорил?
— Рыбу, говорит, поймал в проруби, где мы воду брали, и на дно положил. А ты, Косой, говорит, плавать умеешь? У-у-у… — Косой снова потолкал Трошкина ботинком.
— В проруби он шлем схоронил! Вот что! В проруби, и больше негде ему быть! — закричал вдруг Хмырь, осененный внезапной догадкой.
Трошкин задергался в своем коконе.
— Точно!!! — заорал Косой, смотря на него. — Вспомнил, нехороший человек! В проруби он — в Малаховке! Федя, чего ж ты молчал? Во жлоб! Хоть бы записку оставил, когда вешался!
— Пошли! — сказал Хмырь.
— А его? — напомнил Али-Баба.
— Пусть сами забирают, — распорядился Хмырь, — такого кабана носить! Пошли!
К даче подъехал красный «Москвич», из него вылезла Людмила с картонной коробкой, на которой было написано «Керогаз».
— Археологи, ау! — крикнула она. Дача стояла тихая, заснеженная, с темными слепыми окнами.
Напротив лодочной станции Хмырь, Косой и Али-Баба стояли на коленях у проруби и заглядывали в черную дымящуюся воду.
— Нет здесь ни фига, — сказал Косой.
— Там он, — убежденно сказал Хмырь, — на дне. Нырнуть надо.