— Ты смотри у меня! Если хоть раз увижу тебя возле школы, всю шкуру спущу.
Огромная Миссисипи, величавая Миссисипи, великолепная Миссисипи, сверкая на солнце, катила свои желтые воды.
На зеленом берегу раскинулся захолустный городок Сан-Петерсбург.
На бревенчатой пристани в тени тюков с хлопком дремал шелудивый бездомный пес.
Несколько человек, очевидно грузчиков, стояли неподалеку.
Еще несколько работали у причала.
Здесь же слонялся полный человек в зеленой шляпе.
Вдоль правого, высокого, берега, пыхтя и отдуваясь, вверх по течению шел пароход «Краса Запада». Из труб валил черный-пречерный дым.
Поравнявшись с городком, пароход дает гудок.
Бездомный пес лениво повел ухом, чуть приоткрыл глаз и снова уснул.
Из большой перевернутой бочки вылез Папаша.
Папаша нечесан, небрит, лицо опухшее.
Он потянулся, почесался, сердито сплюнул в сторону парохода и спустился по полозьям для груза к реке. Зачерпнул ладошкой мутную воду, поглядел на нее в раздумье. Потом вытащил из кармана свободной рукой бутыль виски, вытащил зубами пробку и сделал большой глоток. После чего запил водой из ладошки.
В церкви, на воскресной проповеди, преподобный мистер Гобсон призывал с кафедры:
— Придите на скамью. Придите омраченные грехом. Придите больные и страждущие.
Гек, скованный воскресным платьем, сидел на деревянной скамье между вдовой Дуглас и мисс Уотсон. Отворилась дверь, и вошел Папаша. Все оглянулись.
— Тс-с! — Папаша приложил палец к губам.
На цыпочках, слегка покачиваясь, Папаша прошел в передние ряды и сел рядом с самыми почетными прихожанами. Пастор продолжал:
— Придите все усталые, измученные, обессиленные! Придите в рубище, очищенные от греха!
Гек посмотрел на Папашу.
— Придите падшие духом! Придите сокрушенные сердцем! — не унимался пастор.
Вдруг Папаша выкрикнул:
— Аллилуйя! — встал и старательно запел: — Аллилуйя! Аллилуйя! Слава тебе!
Пастор оскорбленно замолчал, опустив глаза.
Паства возмущенно зашелестела. А двое дюжих молодцов из задних рядов подхватили Папашу под руки и поволокли к выходу.
— Не смотри на это, Гек! — строго сказала вдова.
Папаша, скользя пятками по полу, пел, не теряя доброго расположения духа.
Его подтащили к двери и… выкинули вон, прямо под ноги прихожан. Потом закрыли дверь.
В церкви воцарилась тишина. С улицы донесся голос Папаши:
— Аллилу-й-я! Аллилу-й-я!
Мисс Уотсон зашептала сидящему рядом благообразному человеку:
— Вот видите, господин судья. А вы еще говорили, что нельзя разлучать ребенка с родителями…
Судья мягко ответил:
— Всякий человек, даже так низко павший, достоин сочувствия. И не презирать его надо, а протянуть руку помощи. И я докажу это.
Пастор между тем продолжал:
— Хлынули воды очищения. Врата райские открылись перед вами. Войдите в них и успокойтесь.
— Аминь! — откликнулись прихожане.
В гостиной судьи, залитой солнцем, вокруг изящного чайного столика в креслах, обитых шелком, сидели: судья, его отец, восьмидесятилетний старик, жена судьи, полная миловидная блондинка, шестилетний сын в бархатном костюмчике, двенадцатилетняя дочка и Папаша.
Папашу было не узнать: он был подстрижен, тщательно выбрит, одет во все новое и совершенно трезв.
Дочь судьи в белом платьице торжественно декламировала:
Девочка закончила стихи, сделала реверанс и села на свое место.
Жена судьи сказала Папаше:
— Это она сама сочинила.
Папаша горестно покачал головой.
— «Тет» — это по-французски голова, — пояснила жена судьи.
Папаша заплакал.
— Что с вами, друг мой! — изумился судья.
— Никто до сих пор не понимал, что я за человек! А вы не отнеслись ко мне с презрением. Приняли как родного — запричитал Папаша.
— Это святые слова, — сказала жена судьи.
Отец судьи заволновался:
— Что происходит?
Он был глуховат, и поэтому сын прокричал ему прямо в ухо:
— Он плачет!
Папаша с пафосом продолжал:
— Посмотрите на эту руку, дамы и господа. Возьмите ее и пожмите! Эта рука была прежде копытом грязной свиньи, но теперь другое дело. Теперь это рука человека, который начинает новую жизнь и уж лучше умрет — за старое никогда не возьмется. Помните мои слова! Не забывайте, что я их сказал. Пожмите ее, не бойтесь.