Двое спешились возле амбара, ввели туда лошадей и закрыли за собой дверь. Полезли по приставной лестнице на чердак, подошли к чердачному окну.
Толстый размотал веревку, которая была обмотана вокруг его пояса, привязал конец к балке. В это время из-за мешков с дурным криком выскочила курица и тут же задом въехала обратно.
Оба оглянулись, схватились за револьверы.
Гек сидел, затаив дыхание и прижав к себе курицу. Та отчаянно кудахтала. Гек торопливо освободил ее и выпустил.
Послышался конский топот.
— Курица! — закричал толстый.
— Едет! — завопил худой.
Оба замерли возле окна. Худой держал в руках лассо. Изогнувшись, кинул его.
— Есть! — обрадовался толстый.
Оба энергично заработали локтями, подтягивая на веревке что-то тяжелое. Потом замотали веревку вокруг балки. Толстый выглянул в окно:
— Готов! В следующий раз подумает, прежде чем воровать черномазых!
Он заржал. Оба спустились вниз и вывели из амбара лошадей.
Гек осторожно из-за мешков выглянул в окно. Двое удалялись по дороге.
Гек стал спускаться по лестнице вниз и вдруг увидел в дверном проеме покачивающиеся сапоги.
Гек замер. Затем вышел на улицу и увидел: под чердачным окном висел человек. Его лицо было багровым и вспухшим, виднелся прикушенный черный язык. Осиротевшая лошадь тянулась мордой к сапогам хозяина и тяжело ржала.
На лесной поляне, на временном, грубо сколоченном помосте, стоял проповедник и читал проповедь.
Перед ним на сколоченных из горбылей скамейках сидели прихожане: женщины в соломенных шляпах, мужчины в сюртуках, ребятишки в одних холщовых рубашках, кое-кто из молодых людей был босиком.
В лесу было полным-полно лошадей, запряженных в повозки, они жевали овес из кормушек и махали хвостами, отгоняя мух.
Поднимая кверху раскрытую Библию и повертывая ее то в одну, то в другую сторону, проповедник выкрикнул:
— Вот медный змей в пустыне!
Прихожане хором откликались:
— Слава тебе, Господи! Аминь!
Многие плакали.
— Придите на скамью кающихся! — продолжал проповедник. — Придите омраченные грехом! Аминь! Придите больные и страждущие! Аминь! Придите хромые! Аминь! И увечные! Аминь! Придите нуждающиеся и обремененные, погрязшие в грехе. Аминь! Придите все усталые, измученные и обиженные! Придите падшие духом! Аминь! Придите сокрушенные сердцем! Придите в рубище, не умытые от греха! Хлынули воды очищения! Врата райские открылись перед вами! Войдите в них и успокойтесь! Аминь! Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, Господи!
Из-за криков и рыданий нельзя было разобрать, что говорит проповедник.
И тут на помост вдруг вылез джентльмен лет семидесяти, в грязной синей шерстяной рубахе, рваных холщовых штанах, заправленных в высокие сапоги. Штаны держались на одной-единственной подтяжке домашней вязки, а в руке у него была долгополая старая хламида с медными пуговицами.
— Добрые жители Поквилла! — обратился он к собравшимся. — Выслушайте меня! Тридцать лет я был пиратом, плавал в Индийском океане, грабил и злодейски сжигал мирные корабли, этой весной в стычке моя шайка понесла большие потери. Я приехал на родину набирать новых людей. Но… слава тебе, Всевышний. Меня обокрали вчера ночью и высадили с парохода без единого цента в кармане. И я очень этому рад, лучше этого ничего не могло со мной случиться, и я счастлив первый раз в жизни! Как я ни беден, я постараюсь опять добраться до Индийского океана и всю жизнь положу на то, чтобы обращать пиратов на путь истины. И хотя без денег я доберусь туда не скоро, все же доберусь непременно и каждый раз, обратив пирата, буду говорить ему: «Не благодари меня, я этого не заслужил. Все это сделали жители Поквилла, братья и благодетели рода человеческого и их добрый проповедник, верный друг всякого пирата».
И тут джентльмен залился горькими слезами, а вместе с ним заплакали все прочие.
— Устроим для него сбор! Устроим сбор! — раздался голос из толпы.
Старик спрыгнул с помоста, и к нему со всех сторон потянулись руки с деньгами. И тогда проповедник сказал:
— Дайте вашу шляпу, друг, я обойду всех.
Джентльмен протянул проповеднику свою старую затертую шляпу и сказал с чувством:
— Вы очень добры к бедным пиратам в далеких морях.
А из толпы к старику пробралась хорошенькая молоденькая девушка в ситцевом платье и, краснея от смущения, проговорила:
— Разрешите мне поцеловать вас, просто так, на память.
И старик подставил свою обросшую щеку, а потом сам поцеловал ее шесть раз подряд.