Из автобуса выпорхнула переводчица — энергичная женщина в седом парике и темных очках, потом вышли иностранцы: два пожилых стройных негра в белоснежных тюрбанах, белокурый скандинав, женщина неопределенного возраста и национальности со слуховым аппаратом, мужчина с белым ежиком и волевым подбородком и два крепыша-японца.
Пересчитав иностранцев, переводчица повела их по мраморным ступеням в здание. Группа вошла в отделанный современными строительными материалами, с бесшумно вращающимися под потолком лопастями вентиляторов вестибюль, в углу уютно расположились кресла с журнальными столиками.
Опустившись в кресла, японцы и скандинав тут же достали газеты, женщина неопределенного возраста — клубок шерсти и спицы, мужчина с волевым подбородком — трубку, негры застыли как изваяния.
Снова пересчитав иностранцев, переводчица заскользила по ворсистому полу к стеклянным дверям в конце вестибюля.
Бесшумно вращались под потолком лопасти вентиляторов, шелестели газетами прибывшие туристы.
И вдруг в тишине запел бодрый мужской бас:
Голос звучал из-за приоткрытой двери с силуэтом дамы в «макси». Дверь эта распахнулась, и из дамского туалета, напевая, вышел Борщов — тридцатилетний мужчина в кепке, с чемоданчиком в руке.
Увидев иностранцев, обратился к ним:
— Листа бумажки ни у кого не будет, ребята?
Иностранцы посмотрели на Борщова, потом — друг на друга, потом снова на Борщова. Женщина неопределенного возраста ответила за всех:
— Жэ нэ компан па…
— Бумажки!.. — повторил Борщов. — Папирус… папир… Ферштейн?
Скандинав понял Борщова первым, радостно закивал рыжей шевелюрой:
— Ферштейн, ферштейн!
Торопливо расстегнул молнию кожаной папки, протянул Борщову стопку листов писчей бумаги. Борщов взял один.
— Ага… мерси! — Он пошел к двери туалета, остановился, не дойдя до нее пару шагов, покопался в карманах, обернулся:
— А карандаша не найдется?
Иностранцы снова переглянулись, и женщина неопределенного возраста снова виновато ответила за всех:
— Жэ нэ компан па…
Борщов посмотрел на иностранцев, решительно подошел к сидевшему с краю японцу, протянул руку к торчащему из кармана его пиджака колпачку авторучки. Японец испуганно отстранился.
— Да не бойся… отдам! — Борщов вытащил из кармана японца авторучку, подошел к двери туалета и, приложив к ней лист бумаги, вывел кривые буквы «Ремонт» и три восклицательных знака.
Засунув объявление за силуэт дамы в «макси», полюбовался им и, повернувшись к иностранцам, объяснил:
— Сифон полетел. Мороки — во! — Он показал сколько — выше головы.
Иностранцы закивали.
— Мерси. — Борщов вернул ручку японцу, потом полез в карман, достал пачку «Севера»: — Держи. Сувенир. Рашен папирошен.
Японец расплылся в белозубой улыбке.
— Оу, сэнкью вери матч!
— Ну, пока, побежал, — покровительственно сказал Борщов. — Получка у меня. Мир, дружба!
И он пошел по вестибюлю, размахивая чемоданчиком и насвистывая популярную мелодию.
Той же решительной походкой хозяина жизни Борщов вошел в кабинет завхоза ЖЭКа.
Завхоз — маленький лысый мужчина в пиджаке с нарукавниками — нервно защелкал зажигалкой, когда Борщов положил перед ним наряд.
— Да ты что, очумел, какая получка?! У нас же гости иностранные!
— Там одни мужики! — Борщов придвинул наряд к завхозу. — Подписывай! А завтра я прямо с тебя начну…
Завхоз отпихнул от себя наряд.
— Пока не сделаешь честь по чести — не подпишу!
— Вот Архимед! Я же тебе русским языком целый час объясняю: получка у меня! Зарплата! Аванс! До четырех! А сейчас уже, — Борщоэ показал завхозу на часы, — без четверти! — Он снова придвинул завхозу наряд. — Подписывай!
— Нет! — Завхоз проявлял характер.
— Ну как хочешь… — Борщов взял наряд, сунул его под кепку, пошел к двери. — Только имей в виду — может, и завтра меня не увидишь. Ауфвидерзейн! — Он открыл дверь. Потом остановился, вернулся к завхозу, достал папиросу: — Дай огоньку…
— Борщов, совесть у тебя есть? — жалобно спросил завхоз.
Борщов, прикуривая от зажигалки завхоза, убежденно ответил:
— Совести у меня — во! — Показал сколько — выше головы, — А времени — нету! Пока!
И вышел из кабинета.
Сорокапятилетний небритый мужчина в соломенной шляпе, рабочем халате, сатиновых шароварах и кедах — подсобный рабочий магазина «Продукты» Федор Федулов по прозвищу Федул — стоял, прислонившись к стойке козырька. Курил.