Борщов посмотрел на Тамару, шмыгнул носом.
— Нет?! — Тамара вскочила с табурета и, выставив перед собой сумочку, двинулась на Колю: — Ну-ка предъявите документы, гражданин!
Она схватила Колю за рукав, Коля вырвался, выскочил в прихожую. Там что-то загремело, потом зазвенело. Хлопнула дверь.
— Ну вот, ушел Коля… — грустно сказал Борщов.
Тамара всхлипнула, села на табурет, достала из сумочки носовой платок.
— А ведь я духи купил… — Борщов полез в карман, — марки «Может быть». — Он полез в другой карман, потом в третий, вывернул карманы наружу, растерянно посмотрел на Тамару. — Нету…
Снял ботинок — не завалились ли в него духи.
— Ведь точно помню, как покупал!
— Ты их выпил! Со своим штукатуром! Алкоголик несчастный!
— Ну вот, начинается… — Борщов икнул. — Икота, икота, сойди на Федота…
— Ты мне жизнь поломал, Борщов! — сказала Тамара сквозь слезы.
— С Федота да на Якова, а с Якова на всякого… — продолжал бормотать Борщов, всецело занятый своей икотой.
— Два года я на тебя угробила, как дура последняя! Все думала, будет у нас как у людей…
Борщов снова икнул, постучал себе в грудь.
— Икота, икота, сойди на Федота…
Тамара посмотрела на икающего Борщова, встала, сказала тихо:
— А ты подлец… ох и подлец!
И влепила Борщову пощечину.
— Ты чего? — растерялся Борщов.
— Подлец! — Тамара достала из сумочки ключ от квартиры Борщова, швырнула его на пол, метнулась к двери.
Борщов вздрогнул от удара двери, потом еще раз от удара двери наружной. Достал из кармана пачку «Севера», она оказалась пустой, смял ее, швырнул в угол, заменявший мусорное ведро. Встал, развернул сверток с постелью на тахте, начал раздеваться. Потом передумал, выключил свет, залез под одеяло одетым.
Заворочался в темноте. А свет уличного фонаря выхватывал из темноты фотографию, на которой Борщову было три года, где он был в матросском костюмчике и сидел на коленях женщины с простым, ясным лицом.
Утром в мастерской ЖЭКа в ожидании разнарядки слесари дядя Паша и Рахимов читали одну на двоих газету. Борщов дремал, надвинув на глаза кепку, на приспособленном под табурет списанном унитазе, самый молодой слесарь ЖЭКа — Беликов нарезал резьбу на трубе, самозабвенно пел по-итальянски:
— Ариведерчи… Ариведерчи Рома… А миа пьячи…
Борщов приподнял кепку:
— Заткнись… и так голова трещит. Дядя Паш, а правда, что у балерунов пенсия в тридцать пять?
Дядя Паша пожал плечами:
— Не знаю… шахтерам в пятьдесят пять.
— На Севере тоже в пятьдесят… Вот у моего дяди Абдуллы… — вступил в разговор Рахимов.
— Шахтером вкалывать надо, — возразил Борщов, — а тут покрутил… карбюратором, попрыгал, и пенсия! Эх, жалко, я в балерины не пошел, уже б на пенсии был.
— И что б ты делал? — спросил дядя Паша. Борщов хмыкнул:
— Не работал — это раз! — он загнул палец.
— Привет! — В мастерскую вошла Вострякова, пропустив вперед ребят в комбинезонах.
— Вот, товарищи, — обратилась она к слесарям, — прибыла к нам на практику группа учащихся ГПТУ… Вот она, наша молодая смена, проходите, ребята, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома.
— Да не забывайте, что в гостях! — добавил Борщов.
Вострякова покосилась на оживившегося при появлении практикантов Борщова.
— Это Борщов! А так в основном народ у нас хороший. — Вострякова развернула список практикантов. — Сейчас я вас рассортирую, и наши слесаря научат вас практически тому, что вы изучали теоретически…
— Стихи! — брякнул Борщов.
Вострякова посмотрела на него, вздохнула, заглянула в список:
— Значит, так: Авдеев и Буряк учатся у Беликова…
— …Ключи терять! — закончил Борщов.
— К Рахимову пойдут: Ким, Крючков и Седин, к дяде Паше — Вронский, Кривоносов и Бубнов… Знакомьтесь, товарищи, — отчеканила Вострякова и пошла в свой кабинет.
— Кто мои практиканты? — приступил к знакомству Рахимов.
Борщов растерянно смотрел на расходившихся к слесарям практикантов.
— Стоп! Не знакомьтесь! Я сейчас! — И он метнулся в кабинет Востряковой.
Вострякова достала из стола папки.
— А мне? — потребовал возмущенный Борщов.
— Чего тебе? — поинтересовалась Вострякова.
— Практикантов!
— Нету больше, кончились…
— Как это кончились?! Их же восемь штук! Как раз по два на каждого получается!
— У тебя получается, а у меня нет…
— Людмила Ивановна… Ну, Людмила Ивановна…
— Нет!
— Что ж, если человек раз оступился, так его теперь всю жизнь долбать будут? — обиделся Борщов. — Работаешь, работаешь, а как практикантов — так нету… — Он пошел из кабинета. — Непедагогично поступаешь, Людмила Ивановна… негуманистично… Ведь я так по наклонной плоскости могу покатиться…