Борщов схватил его за рукав.
— Ну сделай! — Он подмигнул продавцу. — Я не обижу.
— Завтра заходи… — зашептал продавец.
…Назавтра в том же магазине Борщов стоял перед зеркалом с застыло-сосредоточенным лицом, в пиджаке в крупную клетку, при бабочке, в модной, маленькой, почти без полей, кожаной шляпе.
— Да улыбнитесь же! Улыбнитесь! — говорил ему продавец. — Кто ж так улыбается?! Дайте. — Снял с головы Борщова шляпу, надел на свою голову. — Учитесь! Улыбка должна быть как солнечный луч в мае! — Продавец оскалил желтые зубы. — Видите?! Улыбайтесь!
Жильцы дома Борщова под руководством пенсионера-общественника дружно благоустраивали площадку для сушки белья: Коля, старичок в махровом халате и женщины высаживали кустарник, мужчины устанавливали металлические стойки с крюками. Рахимов и Воронцов тащили носилки.
Борщов вошел во двор, пошел вдоль дома.
— Дормидонт! — вдруг услышал он. — Дормидонт!
Борщов остановился, увидел сидевшую на скамейке Катю. На другом конце скамейки чинно сидела старушка в джинсах.
— А… Привет… — сказал Борщов без особой радости. Катя встала, подошла к нему, протянула руку:
— Здравствуйте.
— Привет.
— А я вас два часа дожидаюсь…
— Ну? — Борщов полез в карман за папиросой.
— Вы меня извините, пожалуйста, что я тогда у вас заснула: я до этого три смены дежурила. У нас две девочки сразу заболели, а одна в декрет ушла… — Катя улыбнулась. — Зато теперь четыре дня свободна. Она посмотрела на Борщова.
— Лафа, — сказал Борщов. — Хозяйством можно заняться. Постирать. Поскоблить… Беликов!
Устанавливавший стойку на площадке для сушки белья Беликов оглянулся.
— Кто же так ставит?! Криво же! С отвесом надо! — наставительно сказал Борщов.
— Помог бы лучше, консультант! — обозлился Беликов.
— Некогда! Политзанятия завтра провожу. Подготовиться надо… — озабоченно пояснил Борщов Кате.
— Хотите, я вам помогу? — предложила Катя.
— Не, не надо. Я до всего привык сам доходить, своим умом. — Борщов расстроенно кивнул в сторону площадки для сушки белья. — Ну народ, ну народ: сикось-накось же ставят! Ничего толком сделать не могут. А ведь для себя. — Он протянул Кате руку: — Ну, я побежал, посвободней буду — звякну!
— Дормидонт! — вслед ему крикнула Катя. — Как же вы мне позвоните? Вы же моего телефона Не знаете!
— А… правда, какой?
— Запомните. Четыре полета, полета два… Я запишу на всякий случай!
Катя торопливо достала блокнотик, вырвала из него листок, написала номера телефона, протянула листок Борщову.
— Ага. — Борщов сунул листок в карман. — Спасибо… — отер виски. — Что-то я расхворался — пойду лягу…
— Может, вам лекарства какие-нибудь нужны? — забеспокоилась Катя.
— Нет, спасибо. Я домашними средствами всегда лечусь. Настойкой… из травок… Тетка мне присылает. — Борщов снова протянул Кате руку: — До свидания, Катя… Поправлюсь — позвоню…
Информационная программа «Время» рассказывала о разгоне студенческой демонстрации. Мелькали пластиковые маски на лицах дюжих полицейских, дубинки, окровавленные лица демонстрантов.
Одетый по-домашнему Коля — в застегнутой на все пуговицы пижаме, в мягких тапочках — сидел перед телевизором, Борщов лежал на тахте, перебирал струны гитары.
— Сволочи! Фашисты! Куда ООН только смотрит?! — возмущался Коля.
Борщов покосился на экран телевизора, отложил гитару.
— Николай, я когда в ремесленном учился, из кино шел, на меня пацаны напали и ремень с морской пряжкой отняли… Я им говорю: что хотите берите, только не ремень — память об отце, а они все равно отняли…
— А мать у тебя жива? — спросил Коля.
— Нет. Меня тетка воспитала…
— Она где?
— В деревне… Борщовке…
Коля опечалился:
— Леночка тоже в деревне. У тещи… Да, девушка, которая у нас ночевала, приходила. Ее Катя зовут.
— Видел. Николай, а хочешь, часы с воробьем для твоей Леночки сделаем?
— Как это?
— А ходики купим и сделаем… Я когда маленький был, У нас с кукушкой были… так я кукушку в воробья переделал. И он чирикал. Сколько часов, столько и чириков… Сделаем.
— Спасибо…
Борщов перевернулся на спину, уставился в потолок.
— Афоня-я-я! — раздался крик с улицы.
Борщов вскочил, сказал Коле:
— Федул. Скажи, что меня нет…
Коля встал, вышел на балкон. Под балконом Борщова стояли Федул с приятелем. Федул — покачиваясь, как тростинка на ветру, с растрепанными волосами, приятель — засунув руки в карманы.