Борщов встал:
— А чего мне говорить? Хотите увольнять — увольняйте! Подумаешь, напугали! Что я, работу себе не найду? Не при капитализме живем!
Зал загудел.
— Да уволить его — и точка! Хватит с ним цацкаться! — сказал дядя Паша.
— Тише! Тише! — Фомин постучал карандашом по графину. — Итак: кто за то, чтобы уволить Борщова? — Он поднял руку, но начальник ЖЭКа опустил ее.
— Не спешите, Фомин. Товарищи! Уволить Борщова за то, что он купался в фонтане, или за отказ работать сверхурочно — мы не имеем права! Вот если факты поборов с жильцов с его стороны действительно имели место, тогда другое дело! Людмила Ивановна, у вас доказательства этих фактов есть?
Вострякова, помолчав, ответила:
— Доказательств нет.
— Видали? А наговаривает! — возмутился Борщов.
— Какие еще будут предложения?.. — спросил Фомин. — Нет? Тогда у меня есть предложение. Даже два. Первое — ходатайствовать перед администрацией о переводе Борщова в разнорабочие сроком на три месяца. Второе — предупредить Борщова, что если он не выправит линию своего поведения — будет поставлен вопрос о его увольнении… Кто за эти предложения?
Поднялся лес рук. Сидевший до этого тихо Коля встал и вышел из зала.
— Принято единогласно! — обрадовался Фомин. — Все! Собрание окончено, товарищи.
Высоко в небе мерцали далекие звезды, сливались с морем огней вечернего города. Из распахнутых окон дома-башни доносились голоса, смех, звучала музыка программы «Время».
Коля с Борщовым сидели на балконе. Борщов курил, задрав ноги на перила. Коля ел клубнику.
— Ты почему не ешь? Вкусная! На вот-вот эту. Смотри, как она на тебя смотрит. — Коля выбрал самую большую ягоду, сунул в рот Борщову.
Борщов отстранил руку Коли.
— Отстань!
Коля вздохнул, съел ягоду сам.
— Водянистая немного… Эх, жалко, сливок не купил, Клавдия всегда со сливками делала… — Коля выгреб из миски последние ягоды, выпил сок, достал из пижамы платок, вытер губы, посмотрел в небо. — Где ж она, комета эта? Десятый час, а обещали в восемь. Она на кого похожа? На звезду?
Борщов не ответил.
— Чего это ты сегодня такой? Неприятности?
— Все в норме… — Борщов швырнул окурок за перила. — Уеду в деревню.
— В отпуск?
Борщов не ответил. Коля, кряхтя, нагнулся, пошарил рукой по балконному полу.
— А где же бинокль… только что тут был… а… Вбт он! Лежит и молчит!
Коля поднес бинокль к глазам, посмотрел на звезды, на Луну. Протянул бинокль Борщову:
— Посмотри — горы на Луне видны.
Борщов взял бинокль, навел на окна дома напротив. В освещенном окне раздевалась женщина. Не спеша, разглядывая себя в зеркало.
— На, погляди. Там баба раздевается, — сказал Борщов.
— Да ну тебя… — отмахнулся Коля.
Женщина собралась снимать комбинацию. Подняла руки, подумала. Протянула руку за штору, и свет в окне погас.
Борщов перевел бинокль.
В другом окне занимался гимнастикой парень с обнаженным торсом.
— Звезд-то вон сколько… Ты бы на какой звезде хотел жить. С какой жизнью? — Коля поддерживал разговор.
— Где пиво бесплатное.
— Чешское?
— Наше.
— Наше и так дешевое… А я на такой, как наша, только чтоб женщины уважительны были… Пришел вечером с работы, посуду моешь, а она тебе: «Ястребок мой ясноглазый, что ты все дома да дома? Спиннинг я тебе купила! Подвесной мотор типа КМЦ двести дробь семь марки «Метеор» купила! Ехал бы на рыбалку!» — Коля помолчал. — Ну и чтоб войны не было… — Он посмотрел на задумчивого Борщова. — А ты б только с бесплатным пивом?
Борщов не ответил. Он вспоминал…
…Вечерело. Покрывая багрянцем крыши изб, огромное солнце опускалось в лес. Поднимая облако пыли, ползло по деревенской улице стадо коров.
Борщов, размахивая чемоданчиком, вошел в калитку покосившейся изгороди.
На крыльце избы-пятистенки сидела женщина с простым, ясным лицом — та, что мы видели на фотографии в комнате Борщова.
Увидев Борщова, женщина светло улыбнулась:
— Здравствуй, Конек-Горбунок…
— Здравствуй, Василиса Прекрасная.
— Рубашечку тебе шью, Конек-Горбунок, к первому сентябрю, — она показала Борщову детскую, синюю с белым горошком, рубашку.
— Что ж ты платье свое единственное порезала? — огорчился Борщов.
— А зачем оно мне…
Воспоминание о прошлом сменилось в сознании Афони другой картиной…
…Борщов вошел в горницу, устало опустился на лавку.
К нему подошла женщина из тридцать восьмой квартиры, погладила по голове.
— Намаялся, Афоня? — спросила она ласково.