У камер хранения она увидела закутанную в шарф по самые глаза женщину, та что-то говорила в сотовый, прижав его к уху обеими руками. Кожа вокруг глаз ее была красной, на ресницах – белая изморозь. Она изо всех сил прижимала сотовый к уху и кричала: «Что ты говоришь, повтори еще раз!» – порывалась выйти из распахивающихся дверей, но возвращалась обратно. Охранник с жирной складкой на затылке смотрел на нее пристально, нахмурившись.
«Еще раз, повтори! Какая Сирия! Их же перебросили на Дальний Восток!» – кричала женщина, и только когда София поравнялась с ней, сама закутанная, в задубевшей дубленке, она увидела, что эта женщина – Анна Сергеевна – та самая Анна Сергеевна, что полторы недели назад отчитывала ее за опоздание. Теперь она металась от камер хранения к тележкам и обратно и кричала в телефон: «В каком лазарете! Еще раз! Не слышу тебя!»
София вышла из магазина, и тут же за ней следом выбежала завуч, ей почему-то подумалось, что завуч начнет просить ее никому не говорить, что она видела ее в таком состоянии, но нет. Она пробежала мимо, захлебываясь от слез до тех пор, пока плакать ей не стало больно от колкого воздуха, и волосы ее на бегу колыхались, как лапы пожухшей сосны.
Сочувствие Софии растворилось в неловкости произошедшего: что же стряслось? Разве у нее был сын или дело в пропавшем Руслане? Но при чем здесь Дальний Восток? И Сирия? Неужели у нее действительно кто-то бесповоротно умер? И ей вдруг вспомнилось слово «ворвань». Вчера в сети она читала о китовом жире. Ей живо представилось, как убитых китов тащили к котлу, выложенному камнями неподалеку от берега, свежевали и делали из ворвани варенец. Вот откуда у нее сейчас в голове это слово! Она вспомнила, как на прилавке в глаза ей бросился варенец – не китовый, молочный. И она наитием представила себе ворвань до вытопки – желтая жижа, вонючая, рвотная, в которую опускают с головой какого-нибудь проштрафившегося моряка. И раз, и два, и три!.. Увлечение в духе Абры.
Он написал ей в тот же вечер, спросил, знает ли, как с греческого переводится ее имя, помнит ли она Ренату, вставшую из гроба. София отвечала утвердительно.
– …Тогда почему, спрашивается, ты захотела меня обвести вокруг пальца? Я похож, по-твоему, на дурачка, не способен отличить настоящие резаные запястья от бутафорных? Ты думала, что я ничего не замечу, Софа?
– Извини, Абра…
– Зачем ты так поступила со мной? Если я тебя обидел, так и скажи, если ты хочешь соскочить, так и напиши. Ты меня очень расстроила, Софа.
Она представила пустоту будущих вечеров без Абры – и что-то в ней ужаснулось этому, не она сама: с Аброй настоящей Софии как будто бы не существовало, он будто срывал с нее луковичную кожицу – и вот она была перед ним вся не своя, и в то же время истиннее, чем она была настоящая. В голове даже промелькнула и тут же погасла мысль: кого бы она выбрала, если бы перед ней поставили условие отказаться либо от переписки с Аброй, либо с Сергеем? Разумеется, она бы избавилась от Сергея. Этот ответ испугал ее, и в то же время, говоря так, она почувствовала в себе что-то несофьевское, нечеловеческое, будто она напрямую обращалась к требовательному и милостивому богу у треножника – без посредничества дымов и пифий.
– Извини, Абра. Я подумала, что…
– Что ты не готова? Разве я зла тебе желаю? Разве я медь или кимвал? Я был с тобой лицом к лицу, а ты была со мной гадательно, сквозь экран. Глупо вышло, Софа. И что мне теперь с тобой делать? Ты думаешь, что это мелочь. Но это хуже – это слабость, и в этой слабости ты подобна своим матери и отцу. Они тоже не хотели становиться самими собой. Ты думаешь, твоя мама хотела стать истеричкой и прелюбодейкой, которая пренебрегает собственной дочерью, а отец – мужланом, который ходит от жены налево и, в отличие от нее, не в силах это скрыть?
– Абра… – начала набирать София, но в голову ничего не пришло. Да, она обманула его, но кто, как не он, был виноват в этом?
– Ты лицемерка, Софа.
– Абра, я не виновата, ты меня обидел…
– Чем? Тем, что не стал отвечать на твои вопросы? Но это судьба, Софа, а судьба не отвечает ни на что.
– Но откуда ты знаешь все это?
– То есть ты сомневаешься в том, что живешь в аду?
– Нет, но… я просто хотела знать.
– Как ты можешь что-то знать, когда ты не знаешь саму себя, а знаешь лишь отчасти? И лишь тогда познаешь себя полностью, подобно тому, как ты познана, когда окажешься в тихом доме?
Это был тупик. Ладошки вспотели. Она не поняла последнего предложения Абры.