Я знала, что Бог не сможет вылечить моего папу. Он всегда был глух к моим молитвам. Даже в тот вечер, когда, перебрав у дяди Гены домашнего вина, папа вернулся домой и поставив меня на колени перед выцветшей деревянной иконой, велел:
- Молись Богу, чтобы я не убил твою шалаву-мать! Если хорошо помолишься, может и не убью! – чуть погодя пообещал он.
Я простояла на коленях больше часа, зажимая ладошками уши, чтобы не слышать криков и звона разбитой посуды. А когда они усиливались твердила свою молитву громче. Помню, я просила: «Боженька, если ты есть, сделай так, чтобы папа перестал бить маму. Пожалуйста. Прошу тебя! Если ты есть…» - затем трижды крестилась, как учила бабушка и и отвешивала иконе поклон. В какой-то момент я начала верить, что так и будет, но, когда осмелилась выйти из комнаты, увидела лежащую на полу маму. Вокруг её головы собралась тёмно-бурая лужица, окрасившая белокурые локоны. На лице наливались синяки. Домашнее платье порвано. Она лежала в неестественной позе, как сломанная кукла и, как мне показалось, не дышала. Я с ужасом уставилась на её живот ожидая, что он всколыхнётся, наполняясь воздухом. Но он не вздымался. Мгновенье, другое, третье…мой живот скрутился в узел, а к горлу подкатила тошнота. Я сорвалась с места и кинулась к сломанной кукле. Встала рядом с ней на колени и склонившись, принялась трясти за плечи. Спустя ещё четыре мгновения, мама издала болезненный стон. Тугой узел, в который скрутились мои внутренности, немного ослаб, а потом меня вырвало.
За всем этим, сидя на диване, наблюдал папа. Он развалился, раскинув руки по спинке дивана и кривовато улыбался.
- Молодец, Верка! – пьяно похвалил он. – Хорошо молилась. Видишь, я её не убил!
А потом он заставил меня убрать рвоту и мамину кровь.
Так что, вряд ли Бог найдёт управу на моего папу. Ему нужен кто-то из его весовой категории. И чёрт вполне подойдёт.
5.
Ночью мне не спалось.
И виной тому были не пароходные трели Баб Сони, долетавшие до меня из соседней комнаты, а колючий, растущий изнутри страх. Я боялась за маму. Боялась того, что он может с ней сделать. Ведь, я не могла ему помешать. Единственное, что удерживало меня в кровати – моя собственная теория о «плохих» и «хороших» днях. «Плохой» день прошёл, а новый обещал быть «хорошим», а в «хорошие» дни редко случается что-то плохое. По крайней мере так написано в моём блокноте, который я прячу под кроватью в своей комнате.
Но утром я проснулась в пустой квартире. Баб Сони дома не было, как и её фирменных сырников, которые она обычно готовила на завтрак. Я, на всякий случай ещё несколько раз позвала её, надеясь, что она вынырнет из-за угла недоумевая, почему я разоралась с утра пораньше. Но этого не произошло. И мои внутренности закружили в танце, предчувствуя нечто нехорошее. Я осмотрелась в поисках обуви. Мои сапожки остались дома, а за пробежку по подъездной лестнице в комнатных тапочках мне ещё и влетит. Так что, недолго думая, я вставила дрожащие ноги в массивные галоши Баб Сони и шаркая подошвами, подошла к входной двери. Повернула замок. Вышла. И замерла, вслушиваясь в приглушённые разговоры телевизоров и самих домочадцев, исходивших из соседних квартир. В круговороте несмолкавших бесед и звука льющейся воды, до меня долетели еле уловимые всхлипы. Кто-то плакал. И я сразу поняла, что это мама. Мысли в голове тут же превратились в ужасные картины того, что могло скрываться за этими стонами. Не помня себя от страха, я бросилась вниз по лестнице, спотыкаясь и хватаясь за деревянные перила. Дверь в нашу квартиру была приоткрыта и звуки плача усилились, а вместе с ними стал слышен тихий шепоток Баб Сони:
- Крепись! Крепись, Машенька!
- Да креплюсь я, Баб Соня! – ответила мама.
Я подошла к дери и вгляделась в образовавшуюся щель. Передо мной предстала следующая картина: Сидящая за кухонным столом мама с разбитым и опухшим лицом, осторожно промакивала бумажной салфеткой глаза и ею же, до красна, тёрла нос. А Баб Соня, которая сидела напротив, заботливо гладила её по руке.
- Полицию-то вызвала? - спросила она.
- Вызвала. – Всхлипнула мама.
- А скорую?
- И скорую вызвала.
- Это хорошо. Это правильно. – Прокудахтала старушка. - А ты уверена, что он того? - чуть погодя осведомилась она.
- Уверена. – Всхлипнула мама. – Холодный и не дышит.
- Видать, сердце встало от перепоя. – Без сожаления констатировала соседка.
- Видать так. – Согласилась мама и звучно высморкалась в салфетку.
- Ну, теперь-то вам с Веркой будет спокойнее.
- Баб Сонь, как ты можешь?! – воскликнула мама и схватив чистую салфетку, принялась тереть ею нос.
- А разве я что дурное сказала? – удивилась соседка. – Я же это, по делу тебе говорю. Жизнь у вас с Веркой теперь другая начнётся.
- Только Верочке не говори… - взмолилась мама. – Она ещё маленькая. - И разрыдалась.
А я стояла, прижавшись к двери, слушала их тихую беседу и совсем не чувствовала себя маленькой.
- Кончай реветь! – прикрикнула на маму Баб Соня. – Не стоит он того, чтобы по нему так убиваться.
- Но, он же всё-таки человеком был… - заикаясь, выговорила мама.
- Тю! Да мой кот Яшка, царствия ему небесного, большим человеком был, чем твой Васька. Сколько он вас с Веркой-то гонял? А? А как бил тебя? А Верку? Что, скажешь не было?
- Было, Баб Соня. Было.
- То-то же.
- А всё равно как-то это неправильно. – Жалобно проскулила мама. – Ведь, как говорят: «О мёртвых либо хорошо, либо ничего!» - и снова залилась слезами.
- И что с того? – возмутилась старушка. – Что мне твой Васька-то сделает? С собой заберёт? Да пущай только попробует! Я ему там такое устрою. Мама не горюй!