— Зачем? Де Каррьон сказал, что меня отпустят сегодня...
— Может быть. Все в руках Господа нашего. Надевайте...
Лицо монаха было постным, взгляд — благостным. Видя неловкость Андреса, он сноровисто — не первого провожал — натянул на плечи санбенито, завязал на узел под подбородком тесемки коросы и потрогал, проверяя — не свалится ли колпак с головы во время шествия — дело шло к осени и ветер дул нешуточный.
Дальнейшее Андресу виделось будто в тумане.
Он оказался в цепочке таких же горемык, ряженых в желтое. Один из монахов затянул каждому руки, другой вложил по зеленой свече в ладони, наливающиеся тяжестью от тесной перевязи. Рядом с Андресом стояла девушка. Глаза у нее были как у агнца перед закланием. Где-то тут находился и неудачливый игрок в барру, суставы которого вправил Андрес. Полтора десятка несчастных в окружении монахов, викария и осведомителей в белых капюшонах, скрывавших от зрителей их лица.
А зрителей набралось предостаточно. Город, затаившийся на время инквизиторских следствий, праздновал "акт веры" Будут казни, но они означают избавление Мадрида от еретиков. Все остальные жители чисты, безгрешны... Пока еще чисты. И передышка будет, может, в год, а может, дольше. Как Бог пошлет...
Улицы расцвечены флагами, оплетены гирляндами. Цветы в каждом окне и на балконах. Помост, покрытый черным сукном, как обычно, был возведен на плаццо Майор. Под красным балдахином восседало в ложе королевское семейство с самыми близкими придворными. На большой открытой трибуне разместились аристократы и городские власти. Возвышение у помоста предназначалось для грешников. Зрители толпились по краям площади, выглядывали из окон, едва ль не вываливались с балконов. Женщины надели лучшие наряды. Из праздничного разноцветья выделялись белые пятна доминиканцев с осведомителями и желтые — осужденных и швейцарцев, окружающих короля.
Но вот глашатай протрубил о начале аутодафе. И зазвучали первые приговоры. Поняла ли девушка с безумными от страха глазами, как будет наказана? А старик, изможденный, трясущийся, — за что будет сожжен? Слова падали огненными камнями с неба, несли кару Господню.
"Томас Кест, англичанин, кузнец, сорок лет, сеял рознь среди христиан и жил по лютеранским обычаям. Он примирился с церковью и наказывается отлучением и пожизненным тюремным заключением с отбытием первых двенадцати лет за веслом на галерах... Конча, девушка, дочь Хуаны де Товес, вслед за некоторыми лицами восприняла иудейские обряды... Она приговорена к покаянию и должна шесть лет находиться в тюрьме. Санчо Нуньес, торговец полотном, пятидесяти лет, занимался колдовством и черной магией, принес неисчислимый вред жителям Кастилии, наказывается отлучением и передается в руки светского правосудия, коррехидору города Мадрида Луису де Бариосу..." Не одно сердце захолонуло при этих словах. Последняя формула означала сожжение. " ... Андрес Мей, врач, двадцати трех лет, иудействуюший, примирен с церковью, предстал, как покаявшийся, в санбенито, каковое да будет снято с него по прочтении приговора; определено ему пожизненное изгнание из Мадрида, Алькала и всех земель, Его Величества..."
"Miserere..." — затянул хор уже не из трех, а из дюжины голосов. "Помилуй мя, Господи, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих, очисти беззаконие мое..."
Монахи развели приговоренных на три группы. Андреса с пожилой женщиной викарий отвел в сторону. Он снял с них позорные одеяния. Аккуратно, свернул санбенито и сложил в суму, один колпак насадил на другой и привязал к поясу — не пропадать же добру, для следующих пригодится. Викарий же проводил Андреса домой, взяв с него обещание не позже завтрашнего утра покинуть Мадрид.
Самую многочисленную группу несчастных — с огненными языками, намалеванными на шафранных накидках — повели к ослам, топтавшимся на углу улицы Толедо. Ни воя, ни плача не слышалось — знали приговоренные, что при первом же их проклятии или вопле кляпы, заготовленные палачом, будут вбиты в глотки. Процессия водруженных на ослов еретиков во главе с глашатаем двинулась к выходу из города, к месту, предназначенному для кострищ. Чтобы не перекинулось племя на дома и чтобы не осквернили грешники ядом своего последнего выдоха царственный воздух Мадрида. Нарядная и возбужденная толпа следовала за ними. Звуки псалма затихали вдали.
Антонио потерял Андреса из виду. И теперь спешил по замусоренным послепраздничным улицам домой, надеясь застать друга там. Да, он ничком лежал на своей постели. И не шелохнулся на стук двери. Антонио постоял рядом, коснулся его плеча. Андрес резко сел, поднял к Тони лицо с воспаленными глазами: