- Она спит? – шепотом спросила я.
- Скорее всего.
- А Эмир Ильясович скоро будет?
- Через час где-то.
Сестра уселась на стул у окна, а я осторожно, как по тонкому льду, двинулась к Изке. И зажмурилась вторично, посмотрев ей в лицо: по левой щеке тянулся глубокий шрам, от подбородка до уха, еще несколько шрамов поменьше, один перечеркнул губу. Наверное, протащило по камням, когда Изольда падала… А правая сторона совсем не пострадала.
- Она не разговаривает, - подала голос медсестра.
- В смысле? Не может?
- Может, но не хочет, видимо. Никому еще ни слова не сказала.
В Склифе нам ничего не говорили об этом.
- Так может, это какое-нибудь повреждение? Вдруг что-то с голосовыми связками?
- Ну, вам Эмир Ильясович все скажет.
Мне очень хотелось позвать Изольду, как-нибудь подать знак, что я здесь, я с ней, я ее не брошу. Но будить подругу я не решилась, вряд ли легко засыпать на таких растяжках и валиках. И в реклинирующем корсете.
Медсестричка взялась за сборник скандвордов, я отвернулась, почувствовав вдруг самую настоящую ненависть. Сидит тут, равнодушная ко всему, журнальчик листает…а Изка ... С другой стороны, она же не обязана за всех больных переживать.
Я так и просидела в палате целый час, отведенный для посещения, не сводя взгляда с лица Изольды. Смотреть на нее было жутко. Не из-за шрамов, нет. Просто лицо было совершенно безжизненным, как у куклы. Сломанной куклы. У меня было очень много вопросов, но задавать их я буду хирургу, эта пигалица в рыжих кудряшках мне ничего внятного не скажет.
Глава 26.
Разговор с Эмиром Ильясовичем длился до вечера. Хирург усадил меня за стол и дал пухлую папку: историю болезни Сталь Изольды Игоревны, девяносто второго года рождения. Сам принялся ходить по просторному кабинету, потом минут на пятнадцать исчез. Я читала, стараясь вникнуть, смотрела снимки. Проекция боковая, проекция прямая. На одном ясно было видно сломанное ребро, буквально сломанное, пополам. На четырех снимках была затылочная кость с каким-то темным пятном. Пробоина в черепе. В томографиях позвоночника я ничего не поняла. А потом наткнулась на запись, сделанную врачом из Склифософского, там говорилось, что была проведена «репозиция на ортопедическом столе» и последующая «декомпрессионная ламинэктомия». Смысл терминов я не поняла, но почему-то мне показалось, что эти процедуры подействовали. А вот «атоническая арефлексия нижних конечностей» напугала до колик в животе. Это что же, значит ноги не ходят? И вот еще: «неврологический уровень травмы соответствует Тh12 сегменту».
- Что такое сегмент Тh12 ?– спросила я вернувшегося хирурга.
- Мария… - он помедлил, - я вам все расскажу. И скрывать ничего не буду. Я навел справки о вашей подруге и знаю, как обстоит дело. И я даже знаю, что никто ее не сбивал, и вряд ли Изольда не справилась с управлением… То есть, скорее всего, хотела намеренно прервать свою жизнь. Но я не следователь и не прокурор, я не буду спрашивать о причинах.
Он нервно сцепил пальцы. Я молчала.
- Я только не понимаю, хоть убейте. Почему молоденькая девчонка, красивая, умная, с жильем, без проблем со здоровьем, решает вдруг покончить с собой. И никогда не пойму.
- Изольда будет ходить? – спрашиваю я.
Я пришла сюда не затем, чтобы обсуждать Изкины мотивы. Надо думать, как ей помочь. И не нужно здесь разводить, что она, мол, «сама виновата». Да, виновата, но что же теперь, бросать ее на произвол судьбы?
Врач будто подслушал мои мысли.
- Я не с того, видимо, начал. Повторяю, я не хочу в этом копаться. Но если ваша подруга не хочет жить на этом свете, нам всем будет намного труднее. Ситуация с позвоночником на сегодня такая: у Изольды спинномозговой шок. И ноги не двигаются. Никаких рефлексов, ни малейшей реакции на раздражители, тактильная и болевая реакция тоже отсутствует. Тем не менее, обнадеживает начало восстановления бульбока‑венозного рефлекса и смыкания ануса, функций тазовых органов. Это значит…