- Понимаю.
- Я оставлю вам телефон, если узнаете что-то про Изку, сообщите?
- Конечно. Что, у нее совсем никого родных здесь?
- Нет. Тетка на Украине, а мама в Италии. Наверное. А вообще про нее давно ничего не слышно.
Хирург сокрушенно покачал головой. Я тихонько закрыла за собой дверь.
Домой я шла пешком, не отвлекаясь на сигналящих таксистов. «Изка выживет», - твердила я самой себе. Как оберег, как заклятье, как молитву. Выживет, выживет, обязательно выживет, она сильная. Не будет еще одной истории про разбившуюся байкершу, какие любят писать в Инете. Лед бьется и крошится, но Изольда – Сталь. Фрида же выжила, сколько у нее там было переломов – восемнадцать? И жила, и была счастливой, писала картины, любила и ненавидела. Но холодный ужас нет-нет, да и стискивал сердце: а вдруг уже все? Я приеду завтра, а мне скажут: в морге…. Я почти бежала домой, стремясь заглушить такие мысли. Нельзя, нельзя думать о смерти, мысль материальна. Изка выживет. Все будет хорошо. Мы должны быть сильными.
Поднявшись на четвертый этаж, я обессилено прислонилась к двери, почувствовав себя вымотанной до предела и в то же время – до предела возбужденной. Меня переполняла пульсирующая нервная энергия, хотелось куда-то бежать, рваться, что-то делать, прикладывать усилия. На часах было начало четвертого. Спать нет смысла, да я и не усну. Первый автобус в Москву уйдет через три часа, надо собираться. Паспорт свой, паспорт Изкин. Где ее паспорт? Я методично обшарила три сумки, пальто, рюкзак. В столе, наверное, больше негде. Я включила свет в Изкиной комнате и застыла на пороге: комната просто сияла чистотой и порядком. Пропылесошено, вещи аккуратно разложены по местам, на тумбочке не громоздятся книги и обертки от шоколадок, которые Изка поедала в постели перед сном; заправлена кровать. На столе нет и следа обычного бардака – монитор, клавиатура, мышка, подставка для ручек, лампа, фоторамка. И толстая коричневая тетрадь в кожаном переплете лежит четко посередине стола.
Повинуясь неясному импульсу, я открыла ее. На первой странице ровным Изкиным почерком было написано: «Привет, Маха! Если ты это читаешь, значит, меня уже нет». В ужасе я выпустила тетрадь. Потом снова схватила, лихорадочно бегая глазами по строчкам: исписано было листов двадцать, не меньше. Изка писала о том, что без Руслана жить она не хочет и не может, а потому ей остается лишь одна дорога – та, по которой уже не вернуться назад. И умереть она хочет, как жила, красиво, чтобы долго помнили Ледяную принцессу те, кто ее знал и любил, а кто не знал, так пусть узнают! И за этим ей понадобился Кир и эта безумная гонка – отлично придумано, правда? Почти как у Клеопатры, хотя размах не тот. Нет, «бэха», конечно, быстрее, у чоппера нет шансов, это же не спортбайк, но Изка и не рассчитывала на победу, стритрейсерская тачка ей даром не нужна, просто хотелось уйти красиво и еще, чтобы долго не мучиться. Год назад в почти таком же месте – дорога и каменистая насыпь рядом – разбилась пара байкеров в Челябинске. Парень до безумия любил свою девушку, но она предпочла другого, бросила его. Тогда байкер посадил подругу на своего «коня» и они помчались навстречу опасному повороту. Говорят, когда парень понял, что они точно разобьются, ему вдруг захотелось жить, он пытался затормозить, но не смог. Те двое умерли сразу, писала Изка, может, ей тоже повезет. Тормозить она даже пытаться не будет, чтобы уж наверняка.
Глава 25.
… ты только не плачь, Маха, пожалуйста, не плачь. Я приняла решение, я его претворила в жизнь. Точнее, в смерть. Но мне так будет лучше. И всем будет лучше. Руслан был моей половинкой, моей радостью и счастьем. Другого уже не будет, да и не надо. Он идеален, Мах. Один такой на весь белый свет. А на меньшее я не согласна. Поэтому ухожу и стараюсь не оглядываться. В этом мире меня ничего не держит. Только ты. Но у тебя своя жизнь и она не кончится вместе с моей, ты, наверное, встретишь кого-нибудь, кого сможешь полюбить. Если я что-то смогу сделать для тебя оттуда, я сделаю, можешь мне поверить. Не считай меня чертовой эгоисткой, я думала о тебе. А больше мне не о ком думать. Я не эгоистка и не истеричка. И не слабая. Я просто ухожу, не потому что нет сил жить, а потому что я просто не хочу. Я больше не верю в любовь и радость. Для себя…
Рубленые, отрывистые фразы, так непохожие на красивую письменную речь Изольды со множеством оборотов, запятых, придаточных предложений… Сан Саныч, помнится, неизменно восхищался ее сочинениями, приводил в пример.