— Так, — пожал плечами Алексей, — по мелочи.
— А я вот дочери племянника на именины арбуз хочу выбрать.
— Какой тебе, Семеновна, я помогу?
— Да так, чтобы хватило, — Семеновна достала маленький истертый, времен оттепели, кошелек и смущенно продемонстрировала его содержимое. Не густо!
— Ладно, я сейчас моментом выберу самый большой и дешевый, так что хватит, — пообещал Алексей.
Он подошел к продавцу, которого знал, и неслышно для Семеновны шепнул:
— Послушай, Махмут, я для сестры возьму арбуз на десять кило, а ты с нее за два кило возьми. Я отработаю, ты знаешь.
— А, бэри, — махнул волосатой рукой Махмут.
Алексей, выбрав тяжелого полосатого кабанчика, вручил его Семеновне, и та с удивлением заплатила совсем небольшую сумму.
— Ну, Ляксей Петрович, — умилилась она, — век не забуду вашей доброты. Кто добро творит, тому Бог отплатит. За добро Бог плательщик. Где бы мне, старой, такой арбуз так дешево купить. Вот что значит мужик!
— Где ж твой-то мужик, Семеновна? На печке небось кости греет?
— Мой-то? Мой помер давно. И сына недавно схоронила. Вот племянник только, да дочь его заместо внучки, а так одна я. А ты-то сам что? Мужик вон с головой, бросил бы пить, да за ум взялся. Где семья-то твоя?
— Ум-то мой, Семеновна, вышел давно. А семья есть, но не нужен я им. Раньше они мне были не нужны, а теперь — я им. Так что я не в обиде!
— Ты приходи в храм, я с батюшкой поговорю, — пообещала Семеновна, — только трезвый приходи, пьяным, не обессудь, не пущу.
— Да я понимаю.
Алексей скособочившись нес полосатый арбуз в полосатой же торбе, а с другого бока, ухватив его под руку, семенила маленькая Семеновна. И казались они, несмотря на разницу в возрасте, дружной семейной парой, не мешал даже слишком запущенный и обношенный вид Алексея. Впрочем, многие ли из пожилых людей могут похвалиться сегодня хотя бы относительным достатком?
Они дошли до остановки и Алексей посадил старушку на автобус, галантно помахав ей рукой на прощанье, а потом повернул обратно.
У первого же ларька он увидел семафором маячащего Витьку Хребта. Размахивая мосластыми руками, тот что-то объяснял какому-то военному:
— Товарищ страшный прапорщик, это ваш долг. Долг военного и гражданина! Иначе же вы подведете российскую армию!
— Старший! — поправил прапорщик. — Долг свой я знаю и не вам меня учить, но помочь — не знаю, смогу ли.
— Да отвезите вы ее, что вам стоит? — не отставал Витька.
— Что случилось? — спросил не понимающий ничего Алексей.
— Да подрезали тут сумку у одной студентки, — торопливо начал Витька, — деньги там, документы — самое ценное. Я-то щипача этого сразу срисовал, глаз у меня — алмаз. Но мое дело крайнее — гуляет себе и пусть. Вот он и нагулял студентку, та и рюхнуться не успела, как опустел ее багаж.
— Ну и что дальше? — спросил Алексей. — Дело-то обычное.
— Да жалко ее, здесь особый случай. Она ведь так плакала, что даже товарищ страшный прапорщик со своего блокпоста услышал.
У прапорщика были, наверное, железные нервы, и он спокойно поправил Витьку:
— Старший. И не с блокпоста, а с артдивизиона. Но отвезти ее не смогу, времени в обрез.
— Вот и я говорю, времени в обрез, — продолжал напирать Витька, и пояснил для Алексея: — Надо студентку докинуть до Бежаниц, до дома. Там мать у нее при смерти. Она тут деньги на операцию собирала, весь курс, говорит, помогал, общага вся, преподаватели. Вот набрали, она домой собралась ехать и зашла купить фруктов. И вот!
— А не туфта это с операцией? — засомневался Алексей. — Больно история на мои похожа.
— Ну, ты это брось, — замахал на него руками Витька, — сравнил себя и ее. Вот и прапорщик подтвердит?
Витька не стал больше испытывать военного на прочность игрою слов, а тот молча кивнул.
— А где мадам? — спросил Алексей. — Может быть, чем-то ей можно помочь?
— Да уж вестимо, — Витька загадочно улыбнулся, — Вестимо надо, да и помогли уже. Пришлось подзанять кое-что под твой недельный заработок. Не в обиде, Леха?
— Под чей недельный? — не понял Алексей
— Под твой, ну и под мой, вестимо.
— Ну свой-то ты можешь вон и прапорщику отдать, а мой-то какого рожна?
— Да больно уж жалко стало, да и девица хороша.
— Мне что до того? — хотел обидеться Алексей, но передумал и лишь в сердцах махнул рукой. — Ладно, где она? Дайте хоть посмотреть на столь дорогую мамзель.
— Сейчас подойдет, — опять улыбнулся Витька, — за фруктами отошла. Вот страш... фу ты, старший прапорщик отвезет ее до дома.
Прапорщик задумчиво смотрел вдаль, наверное смирившись с неизбежным, но девушка все не возвращалась. А через пятнадцать минут они все вместе в ее поисках бороздили окрестности. Через полчаса прапорщик отбыл, а Витька только разводил руками:
— Нет, что-то случилось. Может на “скорой” увезли?
— Да, да, — поддакивал Алексей, — на “скорой”, на очень скорой и быстрой увез ее подельничек. Глаз-алмаз, говоришь? Всей общагой, всем институтом, преподаватели все, говоришь? И это летом? Болван ты, Витька, каникулы у них летом. Все туфта, как я и говорил. Кинули тебя, как дешевого фраера. Вот так.
— Да не может быть, Леха, — сокрушался Витька, — она не такая...
Но Алексей уже шагал прочь, напевая про себя: “Ах, лето, лето...”. И было ему почему-то совсем не жаль денег, которые придется отдавать, и не было злости, и не было обиды. Ах лето, лето...
* * *
В начале осени Алексей захандрил. Он почти перестал выходить из дома. Подолгу лежал на диване, разглядывал потолок, фокусируя взгляд на разных его участках, и каждый раз из паутинок, трещинок и грязевых пятен, как в калейдоскопе, складывались причудливые фигуры. Были это лица из прошлого и настоящего, животные, какие-то фантастические уродцы и еще невесть кто и что. Мысли двигались вяло и с таким трудом, будто шлепали в тяжелых бахилах через торфяное болото.
Вечером хозяйка приносила полбуханки хлеба и кипяток. К этому рациону он добавлял два-три яблока, которые подбирал, выходя во двор по нужде — скудно, но жить можно. Но однажды хозяйка не пришла. Он решил, что забыла, или, что еще хуже — надоело ей быть самаритянкой. Обиделся и уткнулся лицом в подушку. Не придал он значения тому, что днем на ее половине был слышен шум и голоса. Мало ли что?
Утром она тоже не появилась, а за стеной было по-прежнему подозрительно тихо. Алексей, преодолев гнетущее душу раздражение, вышел во двор, обогнул дом и постучал в хозяйскую дверь. Никто не открыл. Он стучал еще и еще, пока через забор с соседнего участка не закричала соседка:
— Чего колотишь, тетерев, увезли Евдокию вчерась днем в больницу: сердце прихватило. Машина приезжала за ней, ты что же, не слышал?
— Что, сердце? — переспросил Алексей. — Нет. Я не слышал.
Он замялся на мгновение, а потом, спросил:
— Хлеба четвертушку в долг не дадите? Я отдам.
— Сейчас, — соседка скрылась и вскоре принесла почти целую буханку и банку рыбных консервов.
— Спасибо. Помоги вам Господи, — поблагодарил Алексей и ушел к себе. До завтра, решил, хватит, а там пенсия. Можно будет и Евдокию в больнице навестить. С тем и уснул. А назавтра пришли и сообщили, что умерла Евдокия. Да как же это, не поверил он, что же за напасть? Вот навалилось! Появились какие-то люди, родственники. И откуда? Ведь одинокая была...
Алексей ушел, чтобы не мешаться под ногами, да и тяжело было на сердце. “Упокой, Господи, новопреставленную Евдокию”, — шептал то и дело молитву... С пенсией в кармане он пришел к “Универсаму” — ноги сами принесли. Долго искал там Витьку Хребта. Хорошо, подсказали мужики, нашел дружка в подвале одной из пятиэтажек.
— Хвораю, — прокашлял Витька, — тубик у меня открылся, так что, того — не сиди рядом.
— Да ладно, — махнул рукой Алексей, — меня эта лихоманка не берет, у меня свои хвори. Давай-ка помянем лучше рабу Божию Евдокию, новопреставленную.
— Это кто?
— Хозяйка моя, сегодня ночью умерла от сердца.
— Сколько лет-то, пожилая?
— Да нет, моя почти ровесница, лет шестьдесят.
— Ну, давай помянем, коли есть чем.
Алексей достал бутылку дорогой “Посольской”.
— Силен, бродяга, — оживился Витька, но тут же надолго закашлялся, прикрываясь серым от грязи платком.