— Не пойду сегодня, и завтра, — заупрямился Сергей.
— Да ты чего? — по-прежнему не понимал Саня. — Сейчас Гурам с Толяном придут, не обижай мужиков и не зли.
В последних словах была угроза, Сергей почувствовал, но сегодня особый день, он не стал пугаться и опять сказал свое:
— Да нет, Саша, ты не понимаешь, я больше вообще не пойду. Ты прости.
Это его “прости”, наверное, совершенно добило Саню.
— Издеваешься, — вскипел он, — да я тебя по стене размажу, ишь, что сказал: прости, видишь ли, его.
Почему-то именно это “прости” показалось ему особенным, изощренным оскорблением, и он с силой пнул Сергея ногой. Коляска опрокинулась набок, тот отлетел к стене и ударился головой. Но во время падения мгновение как бы остановилось, и Сергей успел разглядеть в распахнутом окне знакомый купол церкви и крест, обычно темный, но сегодня ставший как бы золотым и оттого сверкающий на солнце. Потом он на время потерял сознание и очнулся, когда его неистово тряс Толян и рычал:
— Ах, не будешь? Не будешь?
— Погоди, затряхнешь, — это вмешался Гурам. — Сергей, ты в порядке?
Но Сергей молчал и улыбался, ему было совсем не больно и не страшно. Он качал головой. А потом он что-то заметил на полу и долго рассматривал. Это была темная вода, она как-то незаметно, наверное, от удара об стену, начала вытекать из него, бежала ручейками по доскам и трусливо пряталась в щели. Он смотрел на нее с некоторым удивлением и думал: “Да как же я мог находить в ней нечто великое и достойное поклонения?” В голове звенело и мысли нанизывались на этот звон, как на натянутые струны, лопались и рассыпались. Он уже не чувствовал, как бил его по лицу Толян, как потом его отмывали, сажали в коляску и куда-то везли. Он улыбался и, когда мысли собирались в нечто целое, порывался просить прощения у своих “друзей”. Те матерились, но на улице бить не смели.
Его поставили в обычном месте на базаре с картонной коробкой, пристроенной у культей. А он улыбался проходящим и всем говорил: “Простите меня”. От этого ему подавали еще больше, а он пытался не брать вовсе и просил: “Не надо нам, мы ведь пропьем”. Но люди все равно кидали бумажки в его картонную тару, и та уж переполнилась. Что-то замешкались его “друзья”, долго не приходя за деньгами, а он вдруг изловчился и со словами: “Возьми, тебе пригодится” всунул коробку в руку какой-то потертой старушке, оказавшейся достаточно близко. Старушка, взяла, опешив на мгновение, но потом быстро упрятала богатство в торбу и тут же юркнула в толпу. Через несколько минут подошли его “друзья”, а он был уже совершенно пуст. Кто-то, стоящий рядом и все видевший, рассказал про его неслыханную щедрость. Долго искали злополучную старушку, но куда там! Той давно и след простыл. А Сергей улыбался. Давно у него не было такого настроения. “Сегодня я уеду, — думал он, — в деревню. А вы все останетесь в этой духоте и скуке”. Нет, положительно — день был совершенно необычным. Все снующие туда-сюда люди сегодня казались ему милыми и красивыми, и хотелось даже обнять их всех разом, чтобы утолить таковое вдруг неожиданно прихлынувшее чувство.
Но этому, увы, не суждено было сбыться. Вскоре его молча везли домой, и молчание “друзей” тяготило более отборной брани... Его подняли в квартиру, и кто-то сразу ударил первым, а потом уже били все трое. Натешившись, пошли выпивать, а его почему-то усадили в коляску и придвинули к окну. Почему именно так? Они и не знали, а он, возможно, догадался или, по крайней мере, был к этому близок. Он, конечно же, смотрел на купол церкви и на крест, а в голове осторожно рождались неведомые слова: “Прости меня, Господи, если можешь, прости меня”. Он просил и верил, что Господь может простить, что Он силен не только покарать, но и помиловать. “Прости меня, Господи, я не умел прощать, но Ты ведь не таков! Я уеду в деревню, и все изменится”. Сергей плакал, и вовсе не от боли, а от чувства своей вины; постепенно ему открывалось, как она велика! Вспомнилось недавнее: “Зачем же тогда жить, если не любишь?” Но оставались, по милости Божией, еще слезы и силы шептать: “Господи, прости!..”
Ночью кто-то вошел в комнату и ударил его ножом в горло, сразу пробив артерию. Он так и не открыл глаз. В это время ему снилось, что он едет в деревню, и та уже совсем близко, только переехать овраг. А на околице его встречает бабушка в белом платочке, и за спиною у нее храм с золотым куполом и крестом.
Июнь 1999 года, Псков
Исповедую Тебе...
Если исповедуем грехи наши,
то Он, будучи верен и праведен,
простит нам грехи наши и очистит нас
от всякой неправды ( 1 Ин. 1, 9 ).
Ему просто не повезло. Обычное банальное невезение — упал там, где, разумеется, отсутствовала соломка. Не было никакого злого умысла — просто случайность... Но голова? Она болела невыносимо! Она трещала и вот-вот готова была взорваться. Она, наконец, распухла, увеличившись едва не в вдвое против обычного своего размера. Алексей попытался осторожно коснуться пальцами лба, но тысячи колючих молний вспыхнули в глазах и он, уронив руку на постель, застонал. В виски безжалостно грохали пудовые молотки, словно кто-то пытался вломиться в его черепную коробку. Или нет. Это просто тикал будильник. Стучал, барабанил — нахраписто и безобразно громко — точно так, как иногда вечерами это делал участковый Гришин, не жалея своих рабоче-крестьянских кулаков и, тем более, подгнивших досок входной двери.
— Уйми-и-сь, — протяжно выдохнул Алексей и махнул рукой.
Похоже попал: ходики зазвенели железными костяшками по полу и затихли в углу.
Он почувствовал некоторое облегчение и попытался собраться с мыслями. “Вчера... Все случилось вчера — он помнил. Но почему? Так, еще раз. Он подошел к “Универсаму” и поздоровался. Вежливо, без хамства, и тут же получил от сержанта этот злосчастный удар. Почему? Стоп! Там был Витька Хребет и о чего-то говорил с нарядом городовых! А потом подошел он и этот удар... За что? Что такого мог сказать Витька?” Нет, сейчас всякая попытка доискиваться ответа вызывала пулеметные очереди пронзающей боли. Расслабиться. Расслабиться и уснуть. Но где там! Алексей тупо рассматривал темные щели в дощатом потолке, из которых черными сталактитами свисали набрякшие угольной пылью паутинки. Который сейчас час? Увы, время молчало, затаившись в недрах разбитого будильника. Как, впрочем, и всегда: когда бывало плохо, оно до безконечности растягивало каждое такое мгновение; когда же выпадали счастливые минутки, оно безжалостно их сокращало.
Еще около часа он ворочался и стонал, но лучше не становилось, и он все-таки встал, хотя и не верил, что сможет. Поглядел в окно на окончательно засохшую нынче яблоню и груду старых досок подле нее. Так и я, промелькнула мысль, засыхаю или уже... Пятьдесят семь. Можно обманывать кого угодно, но измученное больное сердце, давно уставшее и желающее на покой, не обманешь. Как и смертельно измотанное тело, отзывающееся болью на каждый второй шаг.
Алексей проковылял в угол, где висело тусклое, засиженное мухами зеркало, и с отвращением взглянул на свое отражение: всклокоченная седая с желтизной борода, местами сливающаяся с такой же желтоватой кожей лица, мясистый с лиловыми прожилками нос, пегие, падающие на лоб космы и местами на них запекшаяся кровь, синева и припухлость на лбу — увы, это не радовало. Но пора. Как мог, он прихорошился и пригладился, почерпнув ладонью воды из стоящего тут же ведра. Через пару минут, завершив свой нехитрый туалет, он покинул дом, не утруждаясь запирать дверь. Да и что, кроме ведра и пустого стакана, могли у него утащить? Разве что разбитый параличом диван и нетрезво шатающийся из стороны в сторону старый табурет.
* * *
Около “Универсама” он выпил кружку теплого пива и тогда немного полегчало. Его угостили два паренька, которым он представился летчиком-фронтовиком, полковником в отставке. Сначала они лишь искоса глядели на него и, казалось, не слушали, но когда он натурально пустил слезу и прошелся матюжком по мэрии и депутатскому корпусу, они снизошли и пододвинули одну полулитровую емкость. Больше надоедать он не стал, а, быстро выпив, отправился искать злополучного Витьку Хребта. На ступеньках у входа в магазин — обычном его месте — Витьки не было. Зато прогуливался наряд городовых. Алексей застонал, наклонив голову, сжал рукой затылок и юркнул в магазин. Он брел мимо наполненных прилавков, которые не для него и не для Витьки, и пытался вспомнить, сколько действительно ему было во время войны? Ну да, в сорок пятом, аккурат в мае, сразу после победы, исполнилось три года. Рановато для авиации! Но пареньки, вестимо, двоечники: разве хорошисты или отличники пьют с утра такое дрянное пиво? Для солидных же людей у него всегда найдется более серьезная история.