«Не совсем безынтересен» – это не так уж и мало, – мыслил я теперь, – но что если и тем я не могу располагать с наступлением дня сегодняшнего? Что если с пробуждением к ней пришло и отрезвление. Ведь не мог же я в один раз и безвозвратно заразить ее, привить ей свою маниакальную наклонность фантазировать, во всякий час, без конца! Переход в царство фантазии должен происходить поэтапно, здесь должна выработаться привычка, как у меня, развиться фобия. По крайней мере, я со своей гитарой должен был с самого утра ей показаться на глаза, чтобы не дать опомниться». – Теперь уже я с ужасом смотрел на часы. 20:30. Насти все не было.
На следующее утро мы встретились с ней в университете, у входа в университет. Я с семи часов поджидал ее на крыльце, боялся пропустить, хоть и знал, что Бестужева имеет привычку всегда и всюду опаздывать. Всю ночь я провел без сна и пребывал в ужасном волнении.
– Настя! Настя! – воскликнул я, спускаясь ей навстречу. – Настя, привет! – Настя казалась смущенной и не сразу ответила на мое приветствие.
– Здравствуй, Настя, – почти умоляюще повторил я.
– Здравствуй, Миша, – наконец ответила Настя, опустив глаза долу. Можно было обо всем мне догадаться тогда и дальнейшим объяснением не изводить себя и ее, но я слишком много передумал этой ночью. Состояние мое было близко к безумию, я почти не владел собой.
Я начал с того, что извинил ее, за то, что мы вчера с ней не встретились, что она не пришла ко мне. Это не беда, говорил я, говорил, что не способен быть на нее в претензии, что я только очень ждал… Тут она хотела что-то произнести, но я не позволил, перебив ее словами:
– Настя, я все понимаю, и все знаю!
Она удивилась: «Откуда?»
– Я все знаю, – продолжал я, – вчера ты пообещала быть со мной… Но вчера ты пообещала не мне, не мне настоящему, а тому, тому мне, нами вымышленному. А сегодня утром…
Настя опять пыталась возразить, но я был точно в горячке, схватил ее за руки, кажется крепко, что отобразилось на лице ее.
– Настя, Настя, прошу, выслушай меня! Настя, я вчера купил гитару и я чувствую, что имею предрасположение! – соврал я совершенно невинно, может быть даже, самому себе в тот момент веря. – И я, Настя, уже кое-что умею. Вот ты завтра придешь ко мне… Или сегодня… Нет, сегодня еще не приходи! Лучше завтра, и сама ты все увидишь, то есть, услышишь… Конечно, это вовсе ничего не гарантирует. И то, о чем мы вчера грезили, вовсе не обязано сбыться, но… «Но», Настя, «но»! «Но» – это уже основание, это краеугольный камень. Пусть крохотная его частичка, пусть песчинка, тысячная доля его, но… И опять «но»! Настя, одна десятая процента, это много, поверь, очень много, с тем вполне можно жить. Я и без того обходился всю жизнь свою. На десятой доли процента, знаешь, куда унестись можно!.. И все ж то будет полет не совершенно безосновательный…
Я говорил еще что-то, и еще, все в том же духе, пока Насте, наконец, не удалось вставить слово, одно единственное, но в один миг парализовавшее во мне все члены, включая язык. Это слово было: Заворотов.
Она вернулась к нему, они снова встречались. Он слишком долго извинялся за тот невинный поцелуй, которого Настя стала свидетелем, и говорил с великим раскаянием весьма чувственно. Впрочем, и ее тоже нельзя считать «столь наивною дурой, без доли самоуважения», чтобы вот так сразу она приняла с распростертыми объятиями своего изменщика. Долго она была неприступна, как Брестская крепость, но… Здесь тоже оказалось свое «но», и куда внушительнее моего, с основанием куда более существенным. Оказалось, что Заворотов вновь прошел кастинг на то самое знаменитейшее музыкальное телешоу. Теперь планировались съемки, и если бы только Настя не была «такою идиоткой», «идиоткой с непомерной амбицией», если говорить точнее, то она, Настя, могла запросто попасть за кулисы. А так, место первой и единственной болельщицы Заворотова, а значит и обязательное место в телевизоре, было зарезервировано за его матерью, престарелой Софьей Дмитриевной. И зачем оно ей! В зрительский зал, как назло, все билеты тоже уже были раскуплены. В общем Насте и без меня было о чем горюниться, она слезно просила ее поберечь, просила «как друга».
Весь следующий месяц мы виделись с Настей чуть не каждый вечер, будь то у меня или у нее в комнате, или где на улице, неизменно с тем, чтобы обсудить предстоящий эфир, в котором ожидалось выступление ее возлюбленного. Мы всё представляли, как и с чем он выступит. Важно, что ни Настя, ни я, мы ни разу не слышали Заворотова в исполнении и даже не подозревали о стороне и степени его таланта, отчего были заинтригованы до последней степени, и что давало возможность нам в своих фантазиях самим и на свой собственный вкус подбирать для него репертуар.