– А что, если бы он спел «Инглишмэн ин Нью-Йорк» Стинга? – предлагала Настя.
– Почему нет, – соглашался я, – было бы здорово. А, может, он умеет играть на гитаре, тогда ему бы не худо было что-нибудь из Есенина ангажировать.
– Я думаю, умеет. А, может, и на фортепиано умеет, представляешь, в таком случае ему бы удивить всех песней Вертинского «Кокаинетка», как думаешь?
– Было бы волшебно.
– А как ты думаешь, он передаст мне привет или какое еще послание? – спрашивала Настя.
– Непременно, – отвечал я.
– Как думаешь, он это сделает до или после своего выступления?..
Я думал, что после. Потом, по завершении таких свиданий, я возвращался в свою комнату, брал в руки гитару, и, извлекая из нее нестройные звуки, будто в гипнотическом каком сне, отдавался целиком и полностью наплыву фантазии, своей личной, никем не корректируемой, ни отчего не зависимой…
Наконец настал день выхода шоу в эфир. Это была суббота. Настя была в большом волнении. Она решила, что мы будем с ней смотреть шоу порознь, и закрылась на замок в своей комнате. Таким образом, мне пришлось наблюдать Заворотова в одиночестве. Его показали почти еще в самом начале. И сколь неожиданным было это выступление!
Он ужасно волновался, трусился весь. Ведущая за кулисами просила его расслабиться и успокоиться, ведь не на смертельную схватку он шел, в самом деле; болельщица его, мама его, тоже его всячески мотивировала и поддерживала. Когда его объявили, и он вышел из-за кулис на сцену, ведущая спросила маму Заворотова, всегда ли он у нее такой впечатлительный? Мама и сама была удивлена такому поведению своего чада. «А что, хорошо ли ваш сын поет?» – также спросила ведущая. На что мама пожала плечами.
Заворотов и на сцене продолжал вести себя крайне нервозно. Члены жюри ему тоже заметили его напряженность, предложили выбросить все лишнее из головы и начинать. Заиграла музыка, что-то очень знакомая, какая-то до неприличия популярная. Заворотов что-то начал пританцовывать, как-то даже до смешного нескладно, вдруг запел. Камеры показали реакцию зала, показали членов жюри – на лицах слушателей отобразилось смущение. Мне самому было неловко. Дальше больше. Правая рука Богдана скользнула по верхним пуговицам и вниз, вниз. В несколько мгновений красная рубаха его была расстегнута. Прошло еще чуть времени, и Заворотов оказался обнаженным по пояс, он уже вертел свое одеяние над головой, как ковбой лассо. Продолжал пританцовывать, продолжал петь. Все это длилось почти две минуты, словом, мучительно долго.
Оказалось, что Заворотов выступил ровно с прошлогодней программой, не изменив ни репертуар, ни манеру исполнения. Даже рубаха была прошлогодней. И как его не узнали, ни ведущая, ни члены жюри, как о нем не справилась заблаговременно Настя? Я почему-то был уверен, что она скоро будет у меня, и ждал ее прихода с необыкновенным волнением.
Мое предчувствие себя оправдало: еще не завершился выпуск телешоу, как Настя переступила порог моей комнаты. Сразу было видно по ней, Заворотов казнил ее своим выступлением. Напускная решимость не могла скрыть следы отчаяния на ее лице. Она смотрела вызывающе, будто ожидая насмешки. Мне хотелось ее успокоить, но я боялся раздражить ее самолюбие своими утешениями. Пожав плечами, я произнес одно только слово: Герострат. Настя не стала отлаживать основную причину своего прихода. Закрыв за собой дверь, она произнесла, вероятно, заготовленную по дороге, речь почти без запинки, но в то же время, почти задыхаясь от волнения. Она сказала, что ненавидит музыку и телевизор, что отныне объявляет развод самой фантазии и обещает держаться осторонь всякого фантазерства. «Что значит, как музыкантам, так и фантазерам в ее жизни больше нет места», – сказала она мне. Она сказала, что если я сейчас, сию минуту, откажусь от прежнего образа жизни своего, «затуманенного грезами», и гарантирую ей дальнейшую свою «нормальность», то она готова, хоть теперь, идти со мною в загс, «в противном же случае…» Настя не договорила, будучи, конечно, уверенной в моей безусловной покорности. Но то, что она прочитала в моем взгляде, по-настоящему фраппировало ее. Хлопнув дверью, она удалилась, не простившись.
С того дня и до самого выпуска мы с Настей не обмолвились ни словом, она даже не смотрела в мою сторону. Что, однако, не мешало мне еще долго в своих грезах перед другими потенциальными кандидатками на известную должность отдавать ей безусловное преимущество.