– Готов, но не способен, – прервал меня с улыбкой Тимофей Аркадиевич. Он весь так и слепил в этот момент добродушием. – За что вы отказали мне в уме? В совести? Во вкусе? – Продолжал он как бы с обидой, и понижая голос до полушепота. – Я вам здесь в интимной обстановке… самым дружеским, то есть, манером… о лице нам одинаково близком и одинаково дорогом… – Все лицо майора в этот момент смеялось. – О том, как он… Но, уверяю вас, никому кроме и никому дальше… Чисто из спортивного интереса. Встряхнул стариной, так сказать: измучившись бесплодным и сосущим подозрением, произвел расследование, надавил, как следует, на кого следует, и располагаю теперь покаянной.
– Кого, в чем?
– Того самого Васичкина, ответственного за репортаж лица. В том, что он имел конфиденциальный разговор, – разговор, с вытекающими, вы понимаете? – с неким Егорочкиным, городским чиновником, после того, как тот свою физиономию так удачливо…
Результат расследования Лобова, о котором я узнал из первых уст, никаким образом не повлиял на мое отношение к Павлу Степановичу. Я продолжаю понимать последнего. Но то, чего нельзя не отметить, так это профессиональной проницательности Тимофея Аркадиевича. Майор во многом меня угадал. Во многом, но все-таки не во всем, и не до конца. Я думаю, очутись я на Павла Степановича месте… Нет, я никак не мог очутиться на Павла Степановича месте, я думаю. Не та моя амбиция, как сказал Тимофей Аркадиевич. Как сказал и в чем круто ошибся! Нет во мне амбиции, одна мечта. И нет, нет – не мечта! Фантазия! Только фантазия, голая, и без всякой амбиции.
II
Я еще с детства фантазер необыкновенный. И все мои фантазии необратимо связаны с телевизором.
У бабушки и дедушки моих дом с множеством пристроек и все под одной крышей. В детстве я много времени на этой крыше проводил, к величайшему неудовольствию моего дедушки. Я тогда чрезвычайную проявлял воинственность. Не по отношению к дедушке, нет, дедушку я боялся, как огня. Тоже и в школе я сидел совершенной мышей. Я воевал в своих фантазиях. Фантазия, может быть, на высоте у меня работала лучше, вероятно, поэтому на дедушкиной крыше и происходили наиграндиознейшие мои тогдашние баталии. По-настоящему участник был всегда только один, это я, остальное дорисовывала фантазия. Это были самые различные войны и сражения, в зависимости от того, что накануне по телевизору показывали. От гладиаторских мятежей до междоусобиц в духе американских блокбастеров, что всего чаще. В живых почти всегда оставался только один, это был я. Изможденный и израненный я неизбежно оказывался в объятиях возлюбленной в финале. Почти всегда вакансию последней занимала Юленька, жившая от бабушкиного дома через два двора. Она о том, конечно, не могла догадываться.
В десятилетнем возрасте я записался на секцию футбола. С той поры и вплоть до совершеннолетия и даже немножко дальше, лет до девятнадцати, моя фантазия хоть и продолжала действовать широко, но строго по специальности. В эти девять лет я становился чемпионом мира, побеждал в Лиге Чемпионов, поднимал над головой Золотой мяч и проч., и проч. – в году по многу раз. Свидетельницей моих триумфов во все время и почти неизменно оставалась Таня Звонарева с 4-го дома, что на 14-м квартале, и даже после того, как вышла замуж.
За фантазией моей я почти не заметил, как поступил… не в училище олимпийского резерва, нет, а в Д–кий национальный технический университет, на инженера. Там, уже на втором курсе, я как будто проснулся от затяжного сна, внезапно осознав и обнаружив, что все возможные трофеи мною как будто уже и завоеваны, а по мячу я безобразно и по-прежнему продолжаю мазать. Вместе с этим откровением карьера футболиста была окончена и бутсы мои, образно говоря, повисли на гвозде.
Точно ширмы раздвинулись передо мной, за которыми я так долго пребывал: мир во всем своем разнообразии буквально оглушил меня. Я даже струсил немножко вначале, но потом совладал с собой и стал осматриваться. Кто чем живет? Увлечения? Профессии, хобби, занятия – меня все интересовало. Я анализировал, кем бы я мог быть. Не стать, а именно быть, уже сейчас. Мыслил я не практически, а исключительно в пользу фантазии, здравым смыслом отнюдь не управляясь. Например, я стал проявлять больший интерес к науке и оттого оценки мои испортились и я перестал успевать. Произошло это оттого, что информация, излагаемая преподавателями на лекциях, теперь почти вся и целиком проходила мимо меня. Я не слушал и не вникал в то, что говорил Федор Яковлевич, к примеру, наш почтенный профессор, я представлял себя на его месте. Как вот я читаю – не за него, не вместо него – просто вот я и просто читаю лекцию, овладев вниманием аудитории, как какой-нибудь маг, как гуру, как не способен сам Федор Яковлевич, между прочим, по мнению большинства студентов, талантливейший и интереснейший из всех наших преподавателей. Как и что я мог читать, не зная предмета? О, в фантазии своей я знал больше всех и обо всем на свете, включая «математическое моделирование систем и процессов». Настя Бестужева (моя однокурсница) мной заслушивалась (когда фантазия моя делала меня преподавателем), восхищалась мной, писала и передавала мне тайком записочки, с признаниями в любви и с надеждами на свидание. И это ни взирая на значительную разницу в возрасте, ведь я (преподаватель) обязан был быть и был много старше ее, и у меня (у преподавателя) должны были быть и были седые виски, и я (преподаватель) хромал на левую ногу, в которую… в которую меня ранили, еще давно, еще в юности, когда я… Я отдал дань родине таким образом. Да! –