«То, что я обнаружил там, в блиндаже, тогда, теперь вы можете видеть сами, – говорит Кристоф, вновь предлагая вниманию снимок, который камера для телезрителей показывает крупным планом. – Мне тогда, как вероятно сейчас всем вам, не сложно было угадать те страшные события, что должны были предшествовать столь грустному исходу. Моя фантазия рисовала мне совершенно дикую картину. Я представлял на месте моего героя себя самого. Я представлял себя тем же доблестным и прекрасным Патроклом. Представлял себя на поле брани, как я устремляюсь в атаку, как вижу растерянно-испуганное и почти что обреченное лицо своего врага, явно запаздывающего с выстрелом. Как готовлюсь сразить супостата оружейным прикладом. Как вдруг что-то яростное и могучее забирает у меня почву из под ног и несет меня прочь, в темноту, в пустоту, в бездну… Нет, я не умер, я еще живу, страшный шум в голове, сумрачно. Где я, что со мной? Я как будто в погребе, в яме? Вот большая глыба земли отделилась и надвигается на меня. Это человек, черный человек, тоже солдат. Это враг, я в блиндаже противника! Враг склоняется надо мной, вцепляется могучими ручищами мне в шею, душит меня. Я пытаюсь сопротивляться, все напрасно, враг огромной силы. Что-то попадается мне под руку, это черенок саперной лопаты. В голове моей мутится, провалившийся глубоко кадык причиняет мне острую боль, я собираю последнюю волю и произвожу удар, еще, и еще, и еще… Я чувствую, как хват на моей шее ослабевает, но я уже не могу дышать и не хочу дышать. Боли больше нет, что-то неведомое, что-то бесконечное и манящее увлекает меня. Я как будто проваливаюсь и лечу, лечу…» – Впечатлительный и впечатляющий Дюгарри откидывается на спинку дивана, что посреди студии, как бы изнеможенный и подавленный напором собственного воображения. Зал, как одна цельная живая масса, переводит дух вслед за рассказчиком. Но совершенно расслабиться никто не спешит из зрителей, все ждут еще чего-то, чего-то исключительного и из ряда вон выходящего, чего-то первого по значимости, того, что является основной причиной присутствия такого интересного и замечательного гостя сегодня в этой студии на передаче «Я навсегда в сердце твоем».
Француз нарочно играет на нервах публики, не спешит возобновить повествование, делает глоток воды. Поправляет пиджак, выбирает удобную позу. Нависшие на глаза кудри, с густой проседью, он обеими руками старательно заводит за уши.
«Мне казалось, что я не один час там тогда просидел, в блиндаже, над трупами, – наконец, произносит Дюгарри и призывает еще одну значительную паузу. – На войне порою время как будто замирает, – говорит он сентенциозно. – Но вряд ли минутная стрелка успела совершить тогда полных три круга, как… – Кристоф всем телом подается вперед. – Лицо «Патрокла», – произносит он таинственно и многообещающе, – прекрасное лицо храброго юноши, предположительно, мертвого юноши, на моих глазах как будто и вдруг искажает конвульсия. Не может быть! – Восклицает Дюгарри, подымаясь на ноги. – Но я наблюдаю, совершенно явственно, как под веками моего героя бегают зрачки, слышу, как из его груди вырывается хрип за хрипом. Да! Этот мальчик, вот этот мальчик, – экспансивный француз еще и еще раз тычет пальцем в фотографию, – он жив, он был жив, жив!..» – Волна восторга бежит по рядам. Публика возбуждена до предела. Отовсюду исходят радостные восклицания. Кто-то воскликнул «Ура!». Сам Кристоф пребывает чуть не в экстазе, рассказывает второпях, как он высвобождал Патрокла из-под массивной туши, «то есть, из-под груды, то есть совсем не из под груды, а из под мертвого негра. То есть из под чернокожего, – извиняется француз, – короче говоря…» – Но Дюгарри говорит вовсе не коротко, а распространяется еще и еще: о себе, о собственных своих тогдашних чувствах, о переживаниях… Наконец ему, в деликатной форме, делают замечание, что эфир, к сожалению, не резиновый и имеет ограничения. Француз спохватывается и говорит теперь коротко, говорит в общем, повествует только в двух словах о том, что «этот юноша, вот этот юноша на этой фотографии… словом, его зовут Андрей… Андрей Балконский!» (Ну, в самом деле, не Мишей же Капустиным оказаться доблестному Патроклу?) – Публика в последней степени ошеломлена. Герой, запечатленный на знаменитом, знаменитом на весь мир снимке оказывается их соотечественником. Чувство гордости переполняет зал и льется наружу чрез окна, чрез двери, чрез телевизионные камеры, наполняет всю страну и даже несколько стран. Украинцы, белорусы, россияне – все и каждый находят в окровавленном юноше на фотографии, в прекрасном Патрокле, в Андрее Балконском, в конце концов, – находят своего брата! Постойте, значит ли это, что одним из непосредственных и негласных участников этой войны был и ССС… Тсс… Это уже не касается нашей передачи, и хоть занавес пал, и хоть демократия, и хоть свобода слова и прочее и прочее, – мы собрались абсолютно по другому поводу. Патрокла, оказывается, зовут Андрей Балконский и он, очень может быть, и по сей день, жив и здравствует, и сейчас видит нас у себя дома, в телевизоре… «Андрэа, отзоу-вис!» – без переводчика, по-русски, произносит Кристоф. Как будто из-за тени Дюгарри появляется обыкновенно активный, но сегодня почти безучастный ведущий программы. Он тоже призывает отозваться Андрея Балконского. Зал вторит: «отзовись!». «Отзовись! – гулким эхом прокатывается по стенам. «Отзовись!» – слышится голос нашего профессора, нашего математика Федора Яковлевича. Он, что ли, тоже в студии?.. «Отзовись, Капустин!» А? Что?.. Нет, он в аудитории. И я тоже в аудитории, на его, Федора Яковлевича, паре. Все вокруг знакомые физиономии однокурсников. Качает головой отличница Чередниченко, покатывается со смеху невоспитанный Бондарчук. И уже не восторженно-влюбленное, а равнодушно-насмешливое лицо Насти Бестужевой вижу тут же, двумя рядами ниже; она говорит смеясь: «Отозвался!»