Мир, где я провела довольно долгое время, все же наложил свой отпечаток: изменив значительно сильнее, чем мне до этого казалось. Я стала другой, лишь отдаленно напоминающей ту Киру, которой меня знали и помнили близкие.
Дело было не только в изменившейся внешности, что сочли странной и ненормальной. Изменился и характер: став значительно жестче и резче. А мой прямой взгляд люди вообще с трудом выносили, из-за чего вокруг постепенно образовался некий вакуум. Но это было лучше, чем постоянно видеть настороженность и непонимание в глазах родных, которым я даже и не пыталась объяснить, почему стала такой. Я знала, что они не поймут, да и не поверят в мой рассказ. Близкие, скорее примут факт того, что я сошла с ума, и тогда мне будет светить прямая дорога в специализированное учреждение. Поэтому все мое общение с родителями и родственниками постепенно свелось лишь к разговорам по телефону, что всех устроило полностью.
Самыми тяжелыми стали для меня первые дни и недели, когда я очнулась в одной из частных клиник Швейцарии, куда меня перевез Филипп. С ним поехала и моя лучшая подруга, которая почему-то винила себя во всем, что со мной случилось. Только ей я рассказала правду о том, где в действительности провела те месяцы, во время которых мое безжизненное тело лежало опутанное трубками аппарата жизнеобеспечения. Лишь она знала, каким болезненным было для меня возвращение в ЭТУ реальность.
Никто из врачей не смог дать внятного объяснения, почему я так долго находилась в коме, как и тем изменениям во внешности, что произошли за этот промежуток времени.
Никаких травм, способных вызвать столь длительное бессознательное состояние, у меня не было обнаружено. Все показатели были в норме, и отделалась я лишь одними ушибами, потому как лифт все же не достиг дна шахты. Он пролетел пару этажей, а потом включился механизм блокировки (предотвращающий именно такие ситуации) и тот, начав постепенное замедление, вскоре вовсе остановился. Тем не менее, несмотря на общее стабильное состояние, врачи, как не пытались, так и не смогли привести меня в сознание.
Когда же в больнице моего родного города встал вопрос о том, что еще можно предпринять, Филипп (с трудом получив у моих родителей согласие), не раздумывая увез в Швейцарию, к одному из своих друзей, который был нейрохирургом и владел частной клиникой.
Тот лично обследовал меня и, не найдя никаких отклонений, сказал лишь одну фразу: «Свет горит, но никого нет дома».
Если бы он только знал, насколько оказался прав в своем суждении! Но врачу это, конечно же, было неизвестно. Как не известно было и никому другому. Решение моей дальнейшей судьбы отложили на год. Однако очнулась я раньше…
Придя в себя и узнав от друзей о случившемся, я попыталась понять, как подобное оказалось возможным? Ведь если мое тело все это время присутствовало здесь, то где в таком случае находилось сознание? Мои воспоминания о другой реальности не могли быть бредом, о чем ясно говорили изменившаяся внешность и татуировка на запястье. Я действительно побывала в мире «Ведьмака», и в том мире у меня было тело... Моё тело, которое претерпело изменения именно там: став таким, какое оно теперь есть и здесь.
Кроме того, я отлично помнила момент своей смерти в другом мире, когда Эйльхарт, пребывая в отчаянии и чёрной злобе, вышвырнула меня куда-то за его пределы. Там, где я очутилась, не было ничего кроме абсолютной тьмы и пустоты. Я не знала, что это было за место и как чародейке вообще удалось провернуть подобное, но до сих пор отлично помнила тот холод и невыносимую боль, что сковали все мое тело. Я знала, что это конец, но умереть мне не дали: каким-то чудом вытянув практически с самого порога смерти.
Вытянуть-то вытянули, вот только прежде знакомый и привычный мир, в котором я родилась, стал казаться мне чужим, а все моё существо отчаянно стремилось совсем в другой - тот, дорога в который была закрыта.
Осознание этого сводило с ума, а когда я пыталась вспоминать оставшихся там друзей, и одного конкретного эльфа в частности, голова начинала болеть так, что темнело в глазах. И после нескольких таких попыток, закончившихся для меня обмороком, я перестала вызывать в памяти образы тех, кого мне уже никогда не увидеть.
По прошествии нескольких месяцев реабилитации и возвращении домой, стало ясно, что так продолжаться больше не может. Я начала буквально задыхаться среди окружающих меня людей, а стены любимой и уютной квартиры начали давить на психику.