ё сердце, раненое мужем столько раз, что и подумать страшно, внезапно словно вообще перестаёт что-либо чувствовать. Обида за «мисс-лаковые-туфельки», гнев за «мисс-пробежку» и даже подозрительность относительно наличия других женщин… испаряются. -Я думал, что либо сойду с ума, окунувшись в страсть с головой не в состоянии выпустить тебя из объятий, либо – моментально остыну, потеряв запал, - тихо говорит Николай. – Но… я чувствую… ничего. Точнее, я совсем ничего не чувствую. Это так… странно, необычно и… - он вдруг откидывается назад, подложив руки под голову, тянется всем телом, улыбаясь, - …хорошо. Так хорошо совсем ничего не чувствовать. Я знаю свой возраст, но сейчас… Мне словно снова двадцать, только не надо рвать спину ради повышения и каждый день выслушивать от декана о том, что «добиваются своего только идиоты, умные беру то, что дают»… -Он пытался уговорить тебя на четвёрку? – понятливо хмыкает Света. – Или на тройку? -На «неуд», - фыркает мужчина. – Он был у нас «сторонник равенства» и, когда весь поток завалил его предмет, а я сдал на четыре, то сначала долго плевался и отправлял меня на пересдачу перед комиссией, без конца уговаривая отступить. Сейчас я понимаю, что он просто выторговывал что-то у Министерства под флагом «уникального преподавателя» и потому валил всех подряд, но тогда… молодая и горячая моя версия не собиралась сдаваться. -И… что случилось? -Меня отчислили. Потом, разумеется, быстренько зачислили обратно, но факт остаётся фактом: после выпуска каждый из троих моих работодателей считал своим долгом уточнить насчёт «отчисления и зачисления обратно». Они так торговались и пытались снизить мою будущую зарплату, а я не соглашался. В итоге решил работать на себя, открыл небольшое дело, снял палатку, встал к прилавку… а через пару лет бросил всё и освоил оптовую торговлю. И с того момента никогда не соглашался на предложение, если оно меня не устраивало. -Значит, все эти люди тебе немножко помогли. -О, да… - он в последний раз затягивается и, не найдя пепельницы, бросает сигарету прямо в стоящую в изножье кровати чашку. – Каждый из них научил меня своему: не отступать, не сдаваться, не верить тому, что видишь, не полагаться на тех, в чьей верности не можешь быть уверен… Ты - единственный человек, выбившийся из общей канвы. И, честно говоря, я даже рад, что мы снова встретились. Это помогло мне понять самое главное: нельзя циклиться на ком-то, даже если он тебе очень, очень, очень нравится. Он поднимается. Света тоже суёт ноги в тапочки и следующие десять минут молча наблюдает, как Николай приводит себя в порядок, методично и почти равнодушно. Сначала душ, потом бельё и носки, идеально отглаженная рубашка, кажется, даже не особо помялась, проведя время на полу, поверх неё штаны со стрелкой и, наконец, пиджак. Последним становится галстук, который мужчина завязывает со скоростью заводского автомата. -Я бы так не смогла, - сообщает она, наблюдая, как Николай внимательно осматривает себя в зеркало. – Сразу подняться и обратно на работу… -Именно поэтому компания с оборотом в десять нулей и принадлежит мне, милочка. Только один человек на этой чёртовой планете может так сделать… Его тон, его вид, даже его скупые, тщательно взвешенные решения – всё почему-то кажется ледяным и незнакомым. Света поднимается следом, хочет погладить по спине, но удерживается, не прикасаясь. Смахивает невесомым движением невидимые пылинки, и отступает, чтобы даже запахом не остаться на чужой одежде. По себе зная, насколько чуткой может быть заподозрившая измену женщина. -Что ж, это было мило, - он оборачивается. – Ещё раз спасибо, я позвоню. Света смотрит на его равнодушное лицо и, схватив халат, ловко заворачивается в него с головы до ног, на всякий случай прикрывая руками грудь. Ей неприятно и неудобно, а случившееся кажется… незначительным и почему-то крайне обидным. Словно её… использовали. -Не стоит, я всё равно не отвечу, - жёстко произносит она. – Передавай привет Миле, её платье будет готово уже через неделю, я вышла на финишную прямую. Николай выходит, даже не попрощавшись и, закрыв за ним дверь, Света первым делом меняет постельное бельё, бросая поверх него в стирку зелёное платье и комплект белья, послужившего всего каких-то пять минут, но всё равно теперь ассоциирующийся с горьким разочарованием. Подумав, она всё-таки бросает бельё сразу в помойку и усаживается за машинку. Голова больше не болит, руки не трясутся. Видимо, измена исцелила обоих партнёров, вернув возможность творить. Под вечер, взяв небольшую передышку, Света машинально хватает стоящую у кровати чашку и, обнаружив там окурок, без каких-либо воспоминаний выбрасывает его в унитаз…