— Ты сейчас применяешь свой дар? — едва слышно спросила она, и Пшеница смущённо вздрогнула. Она совсем забыла о том, что та посвящена в её тайну. — Пожалуйста, не надо. Я хочу верить тебе… без всякого Убеждения. Но если Звёздное племя решит забрать и Уткохвоста тоже, значит, так надо, наверное.
— Тебе всего восемь с лишним лун, а говоришь, как взрослая, — кошка то ли с изумлением, то ли с восхищением выпрямилась. — Тебе надо больше верить в себя!
— Я верю в Мышеуску, — слабо улыбнулась она. — Я сама ещё не такая умелая целительница, да и учусь всего-то луну или около того. А она очень хорошо лечит.
— Ладно, зайду к ней, — понимая, что разговор идёт не совсем туда, куда хотелось бы, Пшеница подхватила мышь.
— Ой, а она просила не трогать Уткохвоста, — озадаченно сказала Цветинка.
— Ничего, у меня есть средство, если ты понимаешь, о чём я, — воительница подмигнула трёхцветной на прощание и юркнула в узкий ход.
Она была здесь не настолько давно, чтобы забыть полумрак и прохладу камня, но всё равно поёжилась и сморщила нос от травяного запаха, гораздо более резкого, чем запахи целительниц обычно. Какие-то нотки были ей знакомы, но она не могла с ходу различить растения, которые знала, зато ясно учуяла сладковатую примесь мёда и тут же понурилась, понимая, что это всего лишь аромат Цветинки. Она преодолела расщелину и поморгала, чтобы уловить свет в этой однотонной тени. Ей повезло: со входа и с «окошка”-трещины сбоку просочились солнечные лучики, и видеть сразу стало проще. Кошка отступила немного назад от ровных рядков пахучих снадобий. Похоже, Мышеуска там, в самом дальнем углу. Раньше там любил сидеть Тёплый. Воспоминания больно укололи, но было не время сожалеть о прошлом. Она осторожно, шаг за шагом, пошла в густую глубину пещеры.
— Кто здесь? Я просила не беспокоить, — спокойно и холодно прозвучал голос целительницы, и Пшеница ожидала гулкого эха, но моховые наросты поглотили звук. Она прошла ещё немного и с удивлением увидела свет: ещё одна трещина в стене пропускала внутрь как раз столько солнца, сколько нужно. Впрочем, заметив листья, которыми была заткнута эта щель строго по краям, кошка с уважением глянула на Мышеуску. Она положила мышь перед серой и, заметив лежащего на подстилке Уткохвоста, подавила дрожь.
— Я хотела навестить его, — отчего-то голос прозвучал виновато, и Пшеница приосанилась, чтобы выглядеть увереннее. — Я знаю, что ты не разрешаешь, но я не буду его трогать, даже кончиком хвоста не задену, правда. Я просто беспокоюсь.
— Ему нужен отдых, а мне нужно сосредоточиться, — целительница ловко обматывала паутиной и листьями золотистую лапу, переднюю левую, но почему-то постоянно разматывала назад и начинала сначала.
— Я не буду мешать. Пожалуйста, позволь мне остаться и просто посидеть тут. Он ведь был моим другом… то есть, он всё ещё мой друг. Я могу чем-нибудь помочь, если надо, — она заметила, как лапы Мышеуски слегка замедлились.
— Мне не нужна помощь.
— Пожалуйста! Все в лагере беспокоятся за него, особенно Ночница. А что, если у неё от волнения живот заболит? Ты ничего не говоришь о его состоянии. Я правда только понаблюдаю.
— Ладно, можешь остаться, — Пшеница радостно кивнула, но в жёлтых глазах собеседницы сверкнул огонек. — Только ненадолго и тихо, не болтай лишнего.
Воительница хотела было заверить её в этом, чтобы Убеждение точно сработало, но тут же прикусила язык, осмыслив последние слова. Она молча наблюдала, как вокруг лапы соплеменника образуется аккуратная повязка. Из-под паутины и листьев выглядывал конец палки, и, хотя кошка понятия не имела, зачем это всё и почему Мышеуска столько раз переделывала, она изо всех сил держала рот на замке. Правда, было кое-что, о чём она не могла не спросить.
— Что с его лапой?
— Сломана, — не отрываясь от своей работы, ответила Мышеуска. — Шансы на то, что она срастётся правильно, ничтожны. Перелом закрытый, и, скорее всего, внутри есть осколки кости.
— Всё настолько плохо? — тихо спросила будто бы у самой себя Пшеница. Она сделала шаг назад и широко раскрыла глаза, пытаясь осмыслить травму Уткохвоста. За ровным слоем повязки казалось, что лапа такая же, как и всегда, но она хранила в памяти то, как выглядел кот, когда Одуванчик только-только положил его на землю — жалкий, грязный и пыльный, с несколькими кровавыми царапинами и выгнутой непонятно куда лапой. Сейчас золотистая шкура была вымыта, на месте царапин белела паутина, и всё же он не открывал глаз.
«Может быть, если бы я послушала Крылатого и делала что-то для миссии, этого бы не произошло? — она похолодела от одной мысли об этом. — Уткохвост, я так виновата! Сначала я отвергла твои чувства, потом отвлекла от дела и заставила тебя чувствовать вину за смерть Тёплого, а теперь… Неужели это — тоже я? Но могла ли какая-нибудь информация или что-нибудь, что я сделала бы, помочь? Что вообще могут сделать обычные слова? Теперь ты покалечен, Канарейке стало ещё хуже…»
Она села в уголке, вжимаясь в холодный камень, и заставила себя сделать несколько глубоких вдохов.
«Так, все, Пшенич, успокойся. Подумаешь, лапа! Срастётся, куда она денется. Главное, что Уткохвост живой! Скоро очнётся, а потом выздоровеет и будет веселиться, как раньше. А Канарейка родит котяток, её все простят, мы прогоним бродяг или они сами уйдут. И будет всё хорошо!»
Стало легче и даже веселее на душе, отчего Пшеница наконец могла расслабиться и выдохнуть. Да, если посмотреть по-другому на Уткохвоста, видно, что он выглядит неплохо, а Мышеуска наверняка отличная целительница. Да и вообще, при чём тут сама Пшеница и её дар? Она же не знала, что произойдёт, ведь эти трое даже не нарушали правила. А значит, её вины тут нет, ну, может, самую малость.
— Мышеуска, тут Пух… то есть, Одуванчик пришёл, — небольшая голова появилась в проёме, и спустя секунду Цветинка появилась полностью. — Как он? — Пшеница поразилась тому, насколько спокойно и по-взрослому это прозвучало от ученицы, но потом уловила запашок страха и удивлённо моргнула.
— Повязку я сделала, остаётся только следить, чтобы у него всегда была рядом вода, и присматривать. Позаботься об этом, хорошо? А ты, Пшеница, иди.
— Ладно, сейчас, — откликнулась воительница из своего угла и приподнялась. Серый силуэт скользнул в основную часть пещерки, откуда послышались негромкие голоса. — Слушай, а зачем эту повязку столько раз переделывать надо? Она что, плохо получается?
— Нет, у Мышеуски всё хорошо получается, просто она… хочет ещё лучше, — пожала плечами Цветинка. — Она всё всегда делает идеально…
— Ты тоже так научишься, — улыбнулась ей Пшеница.
— Это ты меня сейчас убеждаешь?
— Нет, это я в тебя сейчас верю, — сказала кошка и, кивнув на прощание, осторожно прошла в основную пещеру. Одуванчик и Мышеуска сидели тут же.
— А можно мне тоже послушать? Пожалуйста, — она проворно села рядом с ними.
— С чего бы вдруг? — целительница, кажется, начинала сердиться, хотя по ней и не было видно. — Послушай, я ценю твоё рвение, но это как-то слишком.
— Я обещаю, что потом отстану от тебя и не буду мешать! — кошка умоляюще взглянула на Мышеуску. — Ведь старшие воины уже слушали этот рассказ, значит, скоро он в любом случае разойдётся по лагерю. А я хочу послушать прямо от Одуванчика, чтобы не было всяких слухов.
— Ладно тебе, Мышеуска, пусть послушает, — вступился Одуванчик и тайком подмигнул Пшенице. Серая закатила глаза.
— Хорошо, пусть слушает. Но без вопросов!
— Угу, спасибо, — Пшеница пристроилась поудобнее и поближе к белому воину. Она шкурой чувствовала раздражение Мышеуски. Та наконец обратилась к Одуванчику.
— Итак, вы вышли из лагеря, потому что Канарейка попросила вас прогуляться с ней. Что дальше?
— Да, она попросила, сказала, что ей в лагере душно. Выглядела она и правда не очень, — мягкий голос Одуванчика наполнил пещеру и растворился в её стенах. — Уткохвост позвал меня, ну, и мы пошли. Она шла к нейтральной границе, и мы решили не отговаривать, ну, мало ли, как она себя поведёт, беременная же. А потом она предложила разделиться и поохотиться, это было странно, но Уткохвост согласился с тем условием, чтобы мы были достаточно близко.