— Дядя пока не очень хорошо. А вы как? — Уткохвост посмотрел на кошечек, однако даже не улыбнулся. Наоборот, он напрягся и в пару движений одной лапы отодвинул сломанную от любопытной Клеверушки. Из его пасти вырвался судорожный вздох, и Ночница аккуратно помогла ему.
— Прости. Клеверушка, пожалуйста, не трогай дядю.
— Да, не трогай дядю, — сквозь зубы повторил золотистый. — Вторая тоже пусть не трогает.
— Она и не собиралась, — королева хвостом подтянула дочерей к себе. — Твоя лапа сильно болит?
— Если не двигать, то нормально.
— Нормаль-но, — повторила Тихоня и вопросительно подняла голову к матери, но Ночница ничего ей не сказала. Она смотрела на Уткохвоста, и полосатая малышка тоже глянула на кота. — Дядя нормально?
— Дяде будет ещё лучше, если кое-кто не будет пищать у него под ухом, — он сморщился.
— Да успокойся ты, — Пшеница посмотрела на калеку с упрёком, чувствуя, как внутри растёт противоречивое чувство. Раньше он никогда таким не был. Она заходила к нему пару раз, и каждый второй он был таким. Хмурым, немного грубым и вообще — странным, даже агрессивным. Прежний Уткохвост всегда радовался компании, веселился и шутил, а теперь… «Надеюсь, он не останется таким навсегда!» — подумала Пшеница. В последние дни она поняла, что Уткохвост в её жизни был далеко не украшением на фоне других, а действительно другом, но ей не хотелось, чтобы друзья вели себя наподобие Завитого.
— Ладно, прости, — вздохнул он. Клеверушка пошевелила маленькими черными ушками, помялась на месте, не зная, куда себя деть.
— А там Мятлинка! Я к ней пойду? — спросила она и, как только Ночница кивнула, упылила к старшей подруге. Тихоня оглянулась на Уткохвоста, но на оклик сестрёнки тоже пошла к кошечкам, как-то виновато посматривая на мать.
— Привет, — тихий голос сзади заставил Пшеницу обернуться и изумиться уже во второй раз за день.
— Ты? — Уткохвост внезапно подобрал здоровые лапы и сощурился.
— Как ты? — Канарейка не поднимала глаз от земли. — Лапа болит?
— И она ещё спрашивает! — рявкнул кот. Пшеница отшатнулась, когда шерсть воителя встала дыбом, а королева в ответ распушила свою, пёструю.
— Да, спрашиваю! — конечно, здорово, что она окрепла, но такого тона от неё не было слышно последнюю луну. Пшеница даже вспомнила былые времена, когда подруга ещё была нормальной собой, а не той серой тенью. — Я просто хочу узнать, как у тебя дела!
— Мне кажется, тебя никогда это не интересовало, — Уткохвост попытался было приподняться, но охнул и упал обратно. Ночница в растерянности смотрела то на него, то на его внезапную противницу.
— Что случилось, успокойтесь!
— Нет уж, погоди, — золотистый стиснул зубы. — Мне бы хотелось прояснить кое-что с этой дамочкой!
— Я… погоди, давай поговорим… — Канарейка внезапно сникла и посмотрела на Пшеницу, будто ожидая поддержки. Воительница уже и сама напружинила лапы, будто перед боем.
— Так легко надеть маску невинной королевы, когда предаёшь соплеменников, да?!
— Успокойся, Уткохвост! Что на тебя нашло? — Пшеница решительно встала между спорящими неизвестно из-за чего котом и кошкой. — Канарейке тоже плохо, она пришла тебя проведать, а ты начинаешь на неё наезжать!
— Что на меня нашло?! На меня нашёл камень в том ё…
— Уткохвост!
-…ном туннеле! — окрик сестры не помешал коту произнести не самое вежливое слово вслух, и Пшеница сморщилась. Ей никогда не нравилось, как кто-то ругается.
— Так, мне стоило отойти всего на пару минут, как здесь уже скандал, — голос Мышеуски будто обдал всех присутствующих холодной водой. Она прошла к Уткохвосту.
— Вовремя мы уходим! — процедил он, поглядывая на пёструю испуганную королеву. Кое-как, не без помощи Ночницы, калеку увели обратно внутрь, а Канарейка, уронив голову, побрела обратно под куст утёсника.
— Погоди! — Пшеница бросилась за ней и нагнала у самой палатки, но та не обратила внимания и пролезла внутрь. Золотистая без раздумий юркнула в полумрак вслед за ней. Откуда-то из глубины слышался тоненький плач.
— Канарейка, что случилось? — непроизвольно она перешла на шёпот в этой вечно тихой палатке. Королева свернулась на подстилке: один из двух её малышей плакал и пищал, разевая ротик. Она подвинула его к своему животу. Второй лежал тихо. — Ой, это твои котята?
Пшеница с интересом уставилась на детей подруги. Только-только она привыкла к тому, что свои комочки есть у Ночницы, как они появились и у Канарейки. Один из котят был тёмно-рыжим, почти коричневым, с крупными белыми пятнами, другой же — тот, что не шевелился — имел бурую, как у его отца, шерсть с похожими чёрными кляксами.
— Лопушок, — пушистый хвост Канарейки коснулся спящего малыша. — Душистенький, — она указала на того, что увлечённо сосал материнское молоко. — Ту, что родилась мёртвой, звали Мёрзнушка. Я дала ей имя, чтобы её могли узнать в Звёздном племени.
— Ого… — Пшеница присела рядом. Она ожидала от подруги какой-то грусти по дочери, которая так и не успела пожить, или постоянной заботы за новорожденными, какая была у Ночницы, но та просто лежала, в бессилии положив голову на лапы. — Так что у вас с Уткохвостом?
— Думаю, он винит меня в своей травме, — сухо произнесла Канарейка и вновь умолкла. Воительница чуть не задохнулась от такого заявления.
— Да за что тебя винить? Ты же… ты же сама случайно там оказалась! Ты не могла ничего поделать! — зашептала она, от возбуждения чуть не наступив на малышей, но пёстрая лишь махнула хвостом.
— Я рада, что ты в меня веришь, но, пожалуйста, не надо этого. Ты лучше иди. У меня нет сейчас настроения разговаривать.
Пшеница замотала головой. Она не могла понять, что не так. Нельзя же оставить свою подругу в таком состоянии! Она должна как-то помочь!
— А как же ты?
— Уходи, пожалуйста, — королева зажмурилась. — Просто иди. Я в порядке.
Пшеница выбралась наружу, всё ещё в непонимании и будто оглушённая. Она схватила небольшую птицу из кучи и, когда нашла взглядом Рассвета, угрюмо села рядом с ним.
— Нет, ну ты представляешь!.. — вслух сказала она и выдернула из тела птицы несколько пёрышек. — Я о ней забочусь, а она! И ещё с Уткохвостом ругается. А он-то чего?
Судя по мордочке Рассвета, он не понял ни слова, и Пшеница вздохнула. Она продолжала ощипывать птицу, и друг вскоре принялся ей помогать. Две пары лап быстро дёргали перо за пером, и на душе даже стало спокойнее.
— Ну, может, на то есть причины? — спросил он. — Кстати, эти мягкие перья отлично пойдут на подстилку новорождённым. Как думаешь?
— Прекрасные перья, — буркнула кошка и впилась в дичь зубами. — Не, ну вшо-таки непонятно!.. — прошамкала она с набитым ртом.
— Ты про Уткохвоста и Канарейку?
Рассвет сгреб в кучку пёрышки и пух, сел рядом с подругой. Пшеница кивнула.
— Мне кажется, Уткохвосту просто больно снова переживать старые воспоминания, когда он видит кошку, которая там была.
— Он такие странные вещи говорил иногда. Может, он головой стукнулся? — предположила золотистая. — Эх, если б ты знал, как всё сложно…
Рассвет протянул лапу и аккуратно подтолкнул Пшеницу к себе, так, что её голова упала к нему на плечо. Кошка смущённо заморгала, по телу разлилось тепло.
— Ничего, разберёмся, — по голосу было понятно, что кот улыбнулся. — Я не буду у тебя выспрашивать всё досконально, ведь это не мои тайны, хотя я вижу, что ты знаешь куда больше. Просто будь осторожна, ладно?
— Хорошо, — кошка потёрлась щекой о плечо друга, чувствуя, как в груди трепещет. — Спасибо.
Ещё пару минут они сидели так и не решались пошевелиться. Их маленькое уединение нарушил патруль, вошедший — точнее, вбежавший — в лагерь.
— Молнезвёзд! — крикнула Легкокрылка. Предводитель уже и сам спешил навстречу, но, заметив раны на шерсти котов, нахмурился.
— Опять драка?
— Бродяги воровали дичь, — пояснил Серогрив, не успела Легкокрылка что-либо сказать. Мятлинка подбежала к отцу, и он быстро лизнул её в макушку, но после шепнул что-то, и белая кошечка с грустной мордочкой побежала обратно к матери.