Такой была и Люба.
— Так кто же Виктор Семенович?
Вопрос Любы не только напомнил о записке, но и том, кто ее написал. Борисом вдруг овладело озорство. Он напустил на себя таинственность: выпрямившись, вытащил листок бумаги, прочел написанное и вдруг встревоженно обратился к девушке:
— Люба, ты никому не трепанешь?
Люба, понимая, что идет игра, заговорщицки шепнула:
— Ну, что ты, Борис… Зачем же?
— От наркома машиностроения звонили… — И замолк, уткнувшись в чертежи.
На умненьком розовом личике девушки — понимание и проказливость.
— Даже там помнят о Дроздове.
— А как же иначе. Знай наших.
Люба смеется, Борис мысленно кается, что завел Этот дурацкий разговор о наркоме, — не так уж и простодушна девчонка.
— Ладно, Люба. До наркоматов нам с тобой топать да топать…
— И все-таки кто этот Виктор Семеныч? — спрашивает Люба уже озабоченно.
— Следователь уголовного розыска.
— Господи! Что у тебя с ним?
— Ровным счетом ничего.
— Ну, пожалуйста, Борька… Может, что-то случилось? Что-то надо сделать?
Испуг, ничем не прикрытая тревога, желание немедленно прийти на помощь — все это читается на лице Любы. И первый раз за все время Борис внимательно и пристально всматривается во взволнованную девушку. А ведь она и в самом деле за него беспокоится.
— Да нет, Люба. Все в порядке. Мне лично никто ничем не грозит. Просто… Как бы тебе сказать?.. Разыскивал человека. Попросил помочь… Наверное, хочет что-то сообщить.
— А не врешь?
— Клятвы давать не умею. Поверь простому слову, правду говорю.
На этот раз Люба верит, но из состояния испуга выйти ей не так-то просто.
— Ох, Борис! Затеял ты что-то непонятное, — не отрывает она глаз от лица Дроздова. — Не влипнуть бы тебе. С милицией не шутят.
Она уходит; Борис, улыбаясь, некоторое время следит, как с неосознанной грацией плывет-качается ее тоненькая ладная фигурка. Он любуется Любой, а та, видимо чувствуя взгляд, замедляет шаг, будто давая возможность рассмотреть себя получше.
«Ай да Люба! Жениха тебе пора, милушка», — думает Борис, не подозревая, что он-то сам и есть желанный человек для этой славной девушки.
Спохватившись, он переключается на записку: что-то нынче скажет Головастов? По пустяку не стал бы беспокоить. Не раз Борис порывался ему позвонить, но сдерживал себя, чтобы не показаться излишне заинтересованным. И вот наконец дождался.
Верстак Борис убирал торопливо.
«Где же телефон найти? От Любы не очень удобно… — А ноги будто помимо его воли несли Бориса к хорошо знакомой отгородке, где помещалась табельщица. — Если и узнает, что ей за дело?..»
Люба не удивилась, когда он попросил разрешения позвонить. Улыбнувшись ласково, девушка молча кивнула на телефон.
Не сразу Борис узнал голос Головастова.
— Я слушаю, слушаю… Никак Дроздов? — вдруг обрадовался следователь.
— Да, это я, Виктор Семеныч. Давно хотел сам звонить, да как-то неудобно.
— И зря стеснялся. У меня новости.
— Хорошие или плохие?
— Да как сказать… Это с какой стороны. — Судя по голосу, Виктор Семенович заколебался. — Вы где сейчас?.. Я хочу сказать, сможете заехать ко мне?
— Конечно, смогу. Через тридцать-сорок минут буду.
— Вряд ли сумеете так быстро… Но все равно жду. Люба не спускала глаз со взволнованного лица Бориса, и когда, он, поблагодарив ее, пожелал Любе хорошего жениха, девушка опешила и не нашлась что ответить. Да если бы и ответила, Борис вряд ли мог услышать — он чуть ли не бегом устремился к проходной.
Автобус взял приступом, не жалея сил. Пересел на трамвай и вздохнул свободней — в вагоне не было так тесно, как в автобусе. И все-таки Борис любил ездить на автобусах из-за того, что они ходили по более широким и нарядным улицам; а трамвай, будто нарочно, выбирал кривоколенные глухие переулки и все время звонил, предупреждая ротозеев, которые то и дело шарахались от него.
Головастов встретил его как старого знакомого. Крепко тиснул руку, поставил стул гостю, усадил его и, усевшись за стол, оживленно потер руки. У Виктора Семеновича были основания чувствовать удовлетворение.
Милиции удалось напасть на след Евгении Пуховой и таким образом выйти на шайку. Шайка была не велика числом, но крепко сколочена; вожаком оказался сводный брат Жени — Роман. Шайка действительно занималась кражами на вокзалах и в магазинах у зазевавшихся покупателей. Впрочем, по некоторым наблюдениям круг деятельности Романа Пухова не ограничивался мелкими кражами. Существовало подозрение, что за его ребятами числились и более тяжкие грехи. Но пока что эти подозрения не подтверждались. Роль Жени была определена четко. Пользуясь своей броской внешностью, она отвлекала жертву поддельным отчаянием и просьбами о помощи. Брат и сестра почему-то не ладили, однако все выходки девушки, как установили наблюдатели, почти всегда сходили с рук, хотя со всеми другими Роман Пухов бывал предельно жесток.