— И?
— И мне — тридцать восемь! У меня морщины! Вот тут, у глаз, видишь? И седые волосы, которые я каждую неделю выдёргиваю! И грудь — второго размера, который никаким бюстгальтером не увеличишь! И я не умею варить кофе с кардамоном! Я вообще не умею готовить! Я даже яичницу сжигаю!
— Рита...
— И ты ей улыбался! Так же, как улыбаешься мне! Той же улыбкой! И она касалась твоего плеча! Вот так — «ой, какой вы милый»! А ты не убрал руку! Не отодвинулся! Просто стоял и позволял ей себя трогать!
— Рита.
— Что?!
— Замолчи.
— Что?!
Он берёт моё лицо в ладони.
Большие, тёплые, шершавые ладони.
Заставляет смотреть ему в глаза.
— Замолчи. И послушай.
Замолкаю.
Слушаю.
Сердце колотится.
— Тамара — красивая девочка. Да. Молодая. Да. С волосами и грудью — да, наверное, не разглядывал. Честно — не разглядывал. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что мне плевать на Тамару. Мне плевать на её кофе с кардамоном. Мне плевать на её улыбку, её волосы и её «гамарджоба».
— Почему?
— Потому что я смотрю только на тебя.
Молчу.
Не могу говорить.
Ком в горле.
— Рита, я сбежал со своей свадьбы. Бросил невесту, отца, карьеру, наследство — всё. И сделал это с тобой. Не с Тамарой. Не с какой-то другой девочкой. С тобой. Тебе не кажется, что это — достаточное доказательство?
— Я...
— Ты — не Тамара. Ты — не молодая красотка с кофе. Ты — Рита Гольдман. Сумасшедшая еврейка, которая села в мою машину за пять секунд. Которая полетела со мной в Грузию, не зная, что будет. Которая сейчас стоит на улице и орёт на меня из-за ревности, в которой не признаётся.
— Я не...
— В тебе есть жизнь. Огонь. Хаос. Всё, чего не было у меня последние двадцать лет. Ты — настоящая. Ты не притворяешься. Ты не играешь. Ты — это ты. Со всеми своими морщинами, седыми волосами и вторым размером.
— Это... не очень романтично звучит.
— Это — правда. А правда лучше романтики.
Он наклоняется.
Целует меня.
Прямо посреди улицы.
Долго.
Глубоко.
Так, что забываю, как меня зовут.
Грузинская бабушка смотрит и улыбается.
Беззубо.
Одобрительно.
ГЛАВА 14. ЕВРЕЙСКИЙ ВЕДЬМАК
Идём по городу.
Держимся за руки.
Он — высокий, широкоплечий, опасный.
Я — растрёпанная, красноглазая, влюблённая по уши.
Да.
Влюблённая.
Можно уже признать.
Хотя бы себе.
Смотрю на него сбоку.
Профиль — как с римской монеты. Нос прямой, челюсть квадратная, брови тёмные, густые.
Щетина — двухдневная, чёрная с серебром. Не седина — благородная платина. У мужчин это так называется. У женщин — «ты бы покрасилась, выглядишь старой». Двойные стандарты.
Губы — тонкие, жёсткие. Губы человека, который не говорит лишнего. Который делает, а не болтает.
Руки — большие, сильные, с шрамами на костяшках. Руки, которые могут сломать — и могут держать нежно. Я знаю. Проверяла.
Плечи — я уже говорила? Дверной проём. Минимум. Когда он стоит рядом — я чувствую себя маленькой. Защищённой. Это странно. Мне тридцать восемь, я давно никого не просила меня защищать. Я сама себя защищала. Всю жизнь.
А с ним — хочется спрятаться за эту спину и не выходить.
Это ненормально, Рита.
Это зависимость.
Это болезнь.
Мне плевать.
— О чём думаешь? — спрашивает он.
— Ни о чём.
— Врёшь.
— Вру.
— И о чём?
— О тебе.
Он усмехается.
— Что обо мне?
— Думаю, что ты — ведьмак.
— Что?
— Еврейский ведьмак из банкирской семьи. Околдовал меня. Заколдовал. Влил в меня какое-то зелье.
— Зелье?
— Ну, не знаю, что вы там используете. Вы, ведьмаки.
Он смеётся.
Громко, от души.
Люди оборачиваются.
Мне плевать.
— Рита, я не ведьмак.
— А кто тогда?
— Просто мужчина.
— Нет.
— Нет?
— Нет. Просто мужчин — полно. Я их видела. Двести семнадцать свадеб, помнишь? Я видела всех возможных мужчин. Высоких, низких, толстых, худых, богатых, бедных, умных, тупых. Ни один из них не делал со мной того, что делаешь ты.
— И что я делаю?
— Ты... — я останавливаюсь. Пытаюсь сформулировать. — Ты делаешь так, что я не могу думать ни о чём другом. Только о тебе. Весь день. Всю ночь. Каждую минуту. Это — ненормально.
— Может, это нормально. Может, ты просто раньше не чувствовала.