Вернуться туда, где всё началось?
Туда, где он меня бросил?
Но это же работа.
Это — деньги.
Это — начало.
Новое начало.
После того, как всё рухнуло.
Может, Лия права.
Может, нужно встать.
Отряхнуться.
Пойти дальше.
Может, это — знак.
Случайная встреча в аэропорту.
Незнакомая женщина, которая поверила в меня.
Когда я сама — не верила.
Засыпаю.
С мокрым лицом.
С тяжёлым сердцем.
С крошечной искрой чего-то.
Надежды?
Злости?
Упрямства?
Не знаю.
Но — искра.
Маленькая.
Но — есть.
Первое января.
Новый год.
Я — жива.
Это — уже что-то.
ГЛАВА 24. ЗВОНОК
Третье января.
Десять утра.
Лежу на диване.
Гуччи — на животе.
Телевизор бубнит про итоги года.
Не слушаю.
Смотрю в потолок.
Профессиональный созерцатель потолков — можно в резюме писать.
Опыт работы — две недели интенсива.
Звонок в дверь.
Резкий.
Громкий.
Такой, от которого сердце в пятки.
Гуччи подскакивает.
Шипит.
Убегает под кровать.
Предательница.
Восемьдесят тысяч рублей — а смелости ноль.
Не двигаюсь.
Наверное — мама.
Вчера звонила. Плакала. Кричала. Потом — снова плакала.
«Рита, я не понимаю, что с тобой происходит».
«Мама, я тоже не понимаю».
«Приезжай. Поговорим».
«Не могу. Пока — не могу».
Она обиделась.
Но она всегда обижается.
Потом — прощает.
Это называется — еврейская мама.
Обижается, прощает, снова обижается, снова прощает.
Бесконечный цикл.
Как стирка.
Звонок снова.
Длинный.
Настойчивый.
Кто-то вжимает кнопку и не отпускает.
Это не мама.
Мама звонит коротко — три раза подряд.
Её фирменный стиль.
Три коротких — как морзянка.
«Я-здесь-открывай».
А это — один длинный.
Требовательный.
Отчаянный.
— Рита!
Голос.
Мужской.
Знакомый.
Слишком знакомый.
Кровь — ледяная.
Сердце — останавливается.
Потом — бешеный галоп.
— Рита, открой. Это я.
Он.
Вскакиваю.
Бегу к двери.
Останавливаюсь в полуметре.
Рука тянется к замку.
Отдёргиваю.
Не открываю.
Стою.
Дышу.
Громко.
Он слышит — точно слышит.
— Рита, я знаю, что ты там.
Молчу.
— Пожалуйста. Открой. Мне нужно объяснить.
Объяснить.
Две недели — ни звука.
Ни звонка.
Ни сообщения.
Ничего.
А теперь — «объяснить».
Как удобно.
Как мило.
Как типично.
— Уходи, — говорю.
Голос — чужой.
Хриплый.
Две недели молчания — даже с Гуччи разговаривала мало.
— Что?
— Уходи. Не хочу тебя видеть.
— Рита, пять минут...
— Нет.
— Пожалуйста...
— Нет.
— Я могу всё объяснить...
— Мне не нужны твои объяснения.
— Рита...
— Нет, Давид.
Прижимаюсь лбом к двери.
Холодная.
Деревянная.
Он — там.
В полуметре.
Чувствую его — через дерево, через замок, через всё.
И не открываю.
— Две недели, — говорю. — Две. Недели.
— Я знаю...
— Нет. Не знаешь. Не знаешь, каково это — проснуться, а рядом пусто. Холодно. Ни записки. Ни следа. Как будто тебя выдумала. Как будто всё — галлюцинация.
— Рита, я не хотел...
— Я звонила. Сто раз. Двести. «Абонент недоступен». Каждый раз. Проверяла твои страницы. Каждые пять минут. Как психопатка. Как сталкер. Обновляла и думала — может, он напишет. Может, он жив. Может, с ним что-то случилось.
— Со мной действительно...
— А потом подумала — может, нет. Может, просто ушёл. Как все. Как папа от мамы. Как Игорь от меня. Как все остальные.
Голос срывается.
Слёзы — по щекам.
— Рита, послушай...
— Нет! Ты послушай! Знаешь, что ты сделал? Разрушил мою жизнь. Всю. Полностью.
— Рита...
— Карьера — всё. Двенадцать лет. Двести семнадцать свадеб. Репутация, которую строила по кирпичику. Всё — в мусор. Потому что сбежала с тобой. На глазах шестисот человек.
— Я не просил...
— Не просил?! Ты сказал — «пять секунд, да или нет». Смотрел этими глазами. Сказал — «у тебя глаза человека, который хочет сбежать». И я сбежала. Потому что поверила.
Бью ладонью в дверь.
Больно.
Плевать.
— Мама звонит каждый день. Плачет. Говорит — «ты опозорила семью». И она права. Опозорила. Вайсманы подают в суд. Полмиллиона. У меня нет полмиллиона. У меня — ипотека, кредит и кошка на премиум-корме.